Социальные психологи Томас Гиллович и Виктория Медвек из Корнеллского университета задались простым вопросом: о чём люди жалеют больше всего? Они потратили годы на исследования, опросили сотни респондентов и проанализировали данные за несколько десятилетий. В 1995 они опубликовали результаты исследований, которые оказались неожиданными.

В краткосрочной перспективе люди острее переживают ошибки, которые совершили. Сказал лишнего, уволился не вовремя, выбрал не тот вуз — в моменте боль сожаления сильна. Но когда речь заходит о долгосрочной перспективе, картина полностью меняется.

Два вида сожалений

Гилович и Медвек провели опрос среди случайной выборки взрослых людей и задали им прямой вопрос: когда вы оглядываетесь на свою жизнь, о чём вы жалеете больше: о том, что сделали, но не следовало, или о том, чего не сделали, но следовало бы?

Результат оказался впечатляющим. 75% опрошенных ответили, что их главные сожаления связаны с бездействием. Только 25% назвали свои действия как источник самых сильных сожалений.

Однако, авторы пошли дальше. Они решили проверить, не связано ли это с тем, что потенциальных бездействий просто больше в принципе (ведь за жизнь можно не сделать гораздо больше, чем сделать). Они попросили другую группу респондентов назвать одно самое большое сожаление о действии и одно — о бездействии, а потом сравнить их по силе.

И снова бездействия победили. 70% участников сказали, что их главное сожаление о том, чего они не сделали, переживается тяжелее, чем самое большое сожаление о том, что они сделали.

Цифры

В другом исследовании учёные просто попросили людей перечислить свои самые большие сожаления, не упоминая разделение на действия и бездействия. Потом независимые судьи классифицировали каждое сожаление.

Из 213 названных сожалений 128 относились к бездействию. Это 63%. И только 75 — к действиям, то есть 37%. Ещё 10 сожалений касались событий, которые были вне контроля человека, и их исключили из анализа.

Особенно показательным оказался анализ данных знаменитого исследования Льюиса Термана, которое отслеживало жизнь одарённых людей на протяжении десятилетий. Когда участникам (средний возраст 74 года) задали вопрос, что бы они сделали иначе, если бы могли прожить жизнь заново, результаты снова подтвердили закономерность.

Среди тех, чьи ответы можно было однозначно классифицировать, 54% сожалений оказались сожалениями о бездействии. И только 12% — о действии. Остальные попали в промежуточную категорию.

Что именно люди жалеют не сделать

Список самых частых сожалений выглядит очень определённо. Люди жалеют:

— Об упущенных образовательных возможностях
— О том, что не решились «поймать момент»
— О том, что мало времени уделяли близким
— Об упущенных романтических возможностях
— О том, что не развивали свои интересы и увлечения
— О карьерных возможностях, которые не использовали

При этом никто из участников не пожалел о времени, потраченном на развитие навыков или хобби, даже если потом эти навыки не пригодились. Никто не сказал: «Я жалею, что учился играть на гитаре» или «Зря я ходил в кружок рисования». Зато 11 человек упомянули сожаление о том, что не развивали свой интерес к чему-то.

Почему так происходит

В момент принятия решения мы чувствуем боль от действий гораздо острее. Сценарии с действием легче мысленно отменить: когда человек сделал что-то и пожалел, ему проще представить, как бы он мог этого не делать. Поэтому сразу после ошибки действие ранит сильнее.

Но со временем механизмы меняются.

Во-первых, от сожалений о действии легче избавиться. Можно предпринять шаги, чтобы исправить ситуацию. Можно найти в случившемся положительные стороны. Можно переосмыслить событие так, чтобы снизить его болезненность. С бездействием всё сложнее: его не исправить задним числом, а положительные стороны в том, чего не случилось, найти практически невозможно.

Во-вторых, со временем люди начинают идеализировать упущенные возможности. То, что могло бы произойти, обрастает деталями и становится всё привлекательнее. А реальные последствия действий остаются конкретными и ограниченными.

В-третьих, незавершённые дела остаются в памяти дольше, чем завершённые. В отдельном эксперименте участников просили назвать свои сожаления, а через три недели проверили, что они помнят. Люди вспомнили 64% своих сожалений о бездействии и только 39% сожалений о действии.

Ошибка в прогнозах

Получается парадоксальная картина. В моменте мы боимся действовать, потому что ошибки переживаются тяжело. Мы выбираем безопасность и бездействие, чтобы избежать краткосрочной боли, но долгосрочные последствия этого выбора оказываются более мучительными.

Исследователи провели эксперимент, где людям предлагали оценить чужие гипотетические решения. Участникам описывали двух людей: один пожалел о действии (перевёлся в другой вуз и разочаровался), другой — о бездействии (остался в старом и тоже разочаровался). Когда спрашивали, кто сильнее жалеет сразу после решения, 76% называли того, кто действовал. Но когда спрашивали, кто будет жалеть сильнее в долгосрочной перспективе, 63% указали на того, кто бездействовал.

Люди интуитивно понимают этот временной паттерн, но в момент собственного выбора редко его учитывают.

О чём говорят эти данные

Сожаление — это не просто грусть о прошлом, а сигнал о том, что мы расходимся с собственными ценностями. Исследование Гиловича и Медвек показывает, что наши представления о том, что для нас важно, меняются со временем. То, что кажется защитой от боли сегодня, завтра может оказаться источником самой сильной боли.

Цифры говорят чётко — когда люди оглядываются на целую жизнь, их главные сожаления связаны не с ошибками, а с тем, что они даже не попытались.

Подписывайтесь на мой телеграм канал, где я пишу про неочевидные проявления бессознательного, эмоциональную регуляцию и динамику отношений.

Отсутствующий отец, будь-то отец, который ушел из семьи, или эмоционально не включенный отец или алкоголик, имеет для сыновей один неожиданно положительный эффект. Они учатся хорошо понимать женщин.

Им просто приходится это делать, поскольку их растит мама, иногда вкупе с бабушкой, иногда со старшей сестрой, и с ними приходится налаживать контакт. Поскольку женщина является для них единственной надежной фигурой, такие мальчики хорошо обучаются распознавать женские эмоции: когда маме грустно, когда плохо, когда она злится… Чтобы сохранять этот контакт. В общем, часто из таких мальчиков вырастают очень хорошо понимающие женщин мужчины.

Они также могут выбирать в будущем профессии, в которых превалируют женщины: забота, уход, лечение и т.д.

Другая сторона этого заключается в том, что таким мальчикам может быть тяжело с мужчинами. Дружить, налаживать деловые, партнерские отношения. Может возникать странная привязанность к мужчинам, воссоздающая перенос фигуры отца — желание найти ментора/мецената, который знает, как надо жить, поможет, закроет собой. Может присутствовать общее недоверие к мужчинам, поскольку они непонятны, т.к. отец не дал образ понятного мужчины.

Хорошо, когда у таких мальчиков есть старший брат или еще не старый функционирующий дедушка. Но если они сами являются старшими братьями или единственными детьми, то такой фигуры может у них не быть и, поэтому, контакт со своим собственным мужским может вызывать сложность и недоверие.

Для девочек отсутствующий отец скорее не имеет положительного эффекта. Женщин они и так понимают, а вот понимать мужчин им становится сложно. Таких женщин мужчины могут отпугивать.

Причем здесь интересная штука. Я не буду поднимать научные исследования на эту тему, а лишь ориентироваться на наблюдения. Если мужчина агрессивен в семье и абьюзит своих жену и детей, то у девочек, парадоксально, скорее не формируется чувство страха к мужчинам.

Дело в том, что они иногда пытаются защитить маму, видят чем заканчивается круг насилия, например мать плачет, отец пьяный засыпает. Однако, если отец отсутствующий, то девочке зачастую непонятно, чем отец вообще живет и дышит.

И эта непонятность может пугать и тревожить — сначала в отце, а потом by extension в других мужчинах — больше, чем проявление прямой агрессии.

Подписывайтесь на меня в телеграме. 
Проверить подойдет ли вам индивидуальная или парная онлайн терапия со мной.

Щютка-йумора, фотки лежат не оцифрованы где-то в альбомах, которые на чердаках, которые в проданных домах. Что, в целом, примерно равносильно неизобретению фотоаппаратов. Однако, флэшмоб сподвиг меня на мысль (в голове звучит голос Наташи, который говорит: Боря, ты зачем-то усложняешь). Итак. Очень здорово, когда нам удается сохранить связь со своим прошлым.  Через воспоминания, документы, фотографии, связи со старшим поколением и т.д. Это дает неразрывность жизни и чем больше таких ниточек тянется из прошлого в настоящее, тем целостней мы себя ощущаем. Однако, иногда происходят разрывы.

Разрывы могут быть событийными. Например война, которая ведет к эвакуации и человек перемещается в новую жизнь и новую реальность, зачастую потеряв то, что было. На психологическом уровне происходит разрыв. Жизнь делится на половину А, затем половину Б и очень сложно их соединить, т.к. помимо травматичного быстрого перехода из А в Б, Б очень отличается от А. Мозг не в состоянии соединить такие разные реальности и сказать, что это все ОДНА твоя жизнь.

Разрывы могут быть и внутренними. Их триггерят, несомненно, тоже какие-то внешние события, но мы эти внешние события можем или не помнить или не связывать с разрывом. События также могут быть не единичными, а сопутствующими. Например, вечные скандалы в доме и даже драки между родителями, и ребенок диссоциирует, чтобы защититься от этого и, уже будучи взрослым, теряет связь с тем периодом. Тогда получается, что жизнь человека — по его внутреннему ощущению — состоит из различных разрозненных кусочков, которые НЕ соединяются между собой. Есть отдельные периоды ДО Х лет, период с Y и до сейчас или период с Х до Y. Человек не присваивает себе период Х, как правило из-за его тяжести и травматичности, и потому что хочет его либо забыть, либо избавиться от него вообще.

Периоды, которые хочется забыть также нередко сопровождаются чувством стыда. Которым еще сопровождается насилие и бессилие. Стыд легче забыть, чем сохранять его в фокусе внимания. Поэтому в целом мочь посмотреть на свои фотографии в разные периоды жизни, не загибаясь от стыда и вспоминая, что было в тот период, говорит о здоровом отношении к себе.

Вообще же, мы целостны, когда можем присвоить себе все периоды своей жизни и сложить их в один таймлайн. СВОЙ собственный.

И, наоборот, чем больше разрозненных несоединенных периодов, тем небезопасней ощущает себя человек.

Поэтому когда я раньше ходил мимо мемориальных досок из серии «поэт Хрюшкин провел под этой стеной 2 недели теплым июлем 1914 г», я думал — а что поэт делал в остальное время?Что привело его к этому городу и к этому лету и что было после него? Но доска об этом молчит.

Лезть на чердак лень, пусть этот текст будет вместо фотки.

Спустя 3 года меня догнала эта фраза. Разумеется что, если вы (не вы конкретно, а вы неконкретно) не помните сколько маме лет, ей может быть сколько угодно лет. Например 5. Хороший психологический возраст, в котором человек снимает с себя всякую ответственность за свою жизнь и перекладывает ее на взрослую дочь. Или 7. Тоже ранний переломный возраст, в котором маленький родитель тревожится тем, что скоро в первый класс, а дочь должна купить ей ранец. Только первый класс все не наступает, а отношения с мамой напоминают вечное 31 августа в 17:59 перед закрытием магазина канцелярских товаров.

То же самое и с детьми, взрослыми, относительно которых родители забывают сколько им на самом деле лет и что они на самом деле могут. Мы можем неосознанно инфантилизировать своих близких людей. Некоторые из них будут этому сопротивляться, а некоторые будут вести себя так будто бы они действительно застряли в нежном возрасте, в котором есть крылатые качели, вечное голубое небо и мама, в развевающейся юбке, спешащая с работы в сад, чтобы скорее забрать их домой и накормить ужином.

Ps. Ссылка на ютюб канал 

В психоаналитической концепции родина, как и любая страна, которая становится родиной, отражает отношения с первичным материнским объектом. Соответственно, веер эмоций к стране повторяет веер эмоций к матери/семье. Тут может быть и чувство вины, и ярость на нее, и ненависть с любовью и инфантильное непонимание языка и того как жить — буквально как маленький ребенок не способен понять обороты взрослого языка и законов, по которым живут родители.

Удовлетворение от родины приходит так же как приходит удовлетворение от жизни. Когда ребенок, уже повзрослев, способен сказать семье и матери: «Я буду жить вот так.» Он дорастает до того, чтобы создать источник собственного удовлетворения самому, а не черпать его у матери — что удовлетворяет ее/нравится ей уходит на второй план.

Точно такая же система работает в эмиграции. Человек говорит: я буду жить вот здесь. И я буду жить вот так. После этого страна становится фоном. Она может нравиться больше, может меньше, но она перестает вызывать острые чувства детской безнадежности и бессилия.

Проблема в эмигрантской истории заключается в том, что переезжая человек регрессирует. Он теряет свою взрослость в одной стране: работу, бизнес, связи, язык — и должен заново нарастить их в другой. Это занимает во-первых время, и время — это важный фактор в эмиграции, оно просто необходимо для наращивания взрослости. Во-вторых зависит от склада личности. Если человек не склонен к зависимости и устойчиво стремится к сепарации, он обретает свое «я хочу» и находит себя на новом месте, превращая место не в мать-грудь, а в мать-я-тебе-позвоню.

Для мужчин образом матери, от которой он не отсепарировался на старой ли или на новой родине становится жена/любимая женщина. Собственное удовлетворение не обретается, а проживается через жену/семью. Для женщины неотсоединенным объектом становится сама мать. Поэтому от мужчины чаще можно услышать «я не могу, моя жена не хочет/не может», а от женщины «я не могу, моя мама болеет/не может одна». Отсюда также частота разводов в эмиграции. Регрессия повышает зависимость, зависимость — желание прицепиться к знакомому образу питающей матери и отложить взросление. Пара, где два человека продолжительно находятся в растерянности и поиске материнского объекта не даёт достаточно взрослого контакта, чтобы быть вместе.

Совета тут нет. Скорость сепарации и обретения себя у всех разная. Во время стрессов, из-за регрессии, она может замедляться. А может и, наоборот, стремительно ускоряться. Между зависимостью и сепарацией также важно не впасть в контр-зависимость: мне никто не нужен, я лучше всех, т.к. она также не ведёт к удовлетворенности от места.

Когда ребенка на первом годике жизни оставляет мама, уходя в соседнюю комнату за подгузником, он не может понять, что она скоро вернется. В его представлении она оставляет его навсегда. Если у него что-то берут из ручек, чтобы смочь его переодеть, он тоже не в состоянии понять, что ему это сейчас отдадут и заливается слезами. С его точки зрения — произошло расставание с чем-то или кем-то важным навсегда.

Взрослые в точности повторяют такое поведение. Иногда нам кажется, что важные вещи уходят от нас навсегда. И то, что для ребенка — любимая игрушка, для взрослого это — любимый человек, любимая работа, денежное изобилие, рождение ребенка с потерей парности, т.е. глобальные взрослые вещи.

Разочарование ребенка моментально — оно вплотную прилегает к моменту потери. Разочарование взрослого также прилегает вплотную к моменту, но уже ОСОЗНАНИЯ потери. То есть, не когда потерял, а когда понял, что потерял. И с ребенком и со взрослым, в этом случае, воображение играет дурную шутку. Причем со взрослым еще хуже, чем с ребенком. Ребенок хотя бы видит, что именно произошло: его игрушку забрали или мама скрылась за дверным порогом. Взрослый же не видит момент перманентного расставания, особенно когда речь идет не о совсем конкретных вещах, осознает потерю в негативе и начинает катастрофизировать: «У меня нет отношений. Это крах. Это значит, что у меня никогда их больше не будет.» Или: «С работы мечты меня уволили, ее никогда больше не будет». Или: «Нет ребенка, я никогда не стану родителем.»

Так создается синдром проjoбанной жизни. Человек уверен, что хорошее у него забрали навсегда и никогда больше не вернут.

Реакция ребенка на разочарующий момент ограничена. Он кричит и эмоционалит, может что-то или кого-то стукнуть — но, в целом, ведет себя беспомощно и ничего не может изменить. Реакция взрослого же — бесконечна. Взрослые ведь не только и не сколько эмоционалят, они делают. Причем наделать могут такого, что мама, не горюй. Казалось бы в чем проблема?

Проблема в том, что делают они из той же мотивации, что ребенок кричит и голосит — из чувства отчаяния, разочарования и неверия в себя. Надо ли говорить, что мотивация эта из рук вон плохая для достижения устойчивых позитивных результатов? Для начала было бы неплохо успокоиться.

Успокоение ребенка находится в руках взрослого. И тут, повторю не суть важно, что взрослый делает. Если он просто спокоен рядом с ребенком, то и ребенок успокаивается (у меня был про это целый пост, не помню как называется, правда — таг «родительство в блоге). Успокоение же взрослого зависит от него самого. Но взрослый не успокаивает себя, потому что ищет, на самом деле, другой устойчивый взрослый объект, который возьмет на себя роль родителя, об которого можно было бы успокоиться.

В результате картина взрослого выглядит так — ушло что-то хорошее (и еще не пришло или не пришло что-то взамен) — взрослый регрессирует до ребенка, но вместо того, чтоб поплакать и успокоиться, ищет взрослого рядом, чтобы его успокоили своим спокойствием.

Кто подходит на роль такого взрослого и каким образом проис ходит поиск? Правильно, подходят мужчина или женщина и поиск происходит через создание отношений и размщение горечи и разочарования внутри них. Однако в отношениях такой человек для себя утешения не неходит, потому что подобное притягивается к подобному, поэтому какой шанс, что в его окружении будет эмоционально устойчивый человек? Отношения, построенные на этом позыве, зачастую, раньше или позже ведут к краху вместо того, чтобы приносить успокоение. Закрепляется невроз на то, что спокойствие не приходит, жизнь проjoбывается, часики неумолимо тикают, и хорошее больше никогда не появится. Человек фиксируется сначала в состоянии тревоги, затем появляются панические атаки. Затем человек выпадает из основной реальности и рисует реальность альтернативную, в которой у него все получилось, и начинает в ней жить, потихоньку съезжая в нее и теряя, уже по-настоящему, шанс что-то изменить в настоящей жизни.

Что делать?

1) Учиться себя успокаивать. Нащупывать внутри себя устойчивого спокойного взрослого. Пользоваться поддержкой таких взрослых, без того чтобы втягивать их в отношениях в роль родителей.

2) Ходить на психологические консультации. Даже если 1 или 2 раза в месяц, то что в конце года у вас будет 12-24 часов усиления себя и работы со страхами и беспомощностью, и это больше, чем 0.

3) Научиться замедляться именно в те моменты, когда кажется, что все потеряно. Проживать свою беспомощность и входить с ней в контакт (это тоже сложно без психологической помощи, т.к. беспомощность или отрицается или считается опасной).

4) Разобраться, где проходят параллели между тем, что было в детстве (вас бросали, оставляли, игнорили, забирали что-то важное) и тем, что происходит СЕЙЧАС. Когда опознаешь детскую историю, она отщепляется от взрослой жизни.

5) Установить отношения со временем. Для этого надо отдыхать. Не только работать и не только что-то делать, а и ничего не делать. Иначе все время комкается в один узел, у которого нет начала и нет конца, а будущее путается с настоящим.

Приглашаю вас в психологическую онлайн-группу «Место силы», посвященную укреплению внутренней устойчивости и углублению и улучшению отношений как с собой, так и с другими людьми: https://ru.borisherzberg.com/psygroup/