Ко мне часто приходят взрослые люди, которые выросли в семьях, где о них буквально «заботились без остановки». И они сами не понимают, почему во взрослой жизни им так сложно думать о других, уступать, слышать чужие потребности. Они растеряны. По идее они должны быть счастливы в жизни, а их переполняет ярость.

Вот как чрезмерная забота оставляет негативный отпечаток на взрослую жизнь и личные отношения.

Детям, которых боготворят, не ставят границы и чрезмерно заботятся, никто не объясняет, что мир состоит из других людей тоже.

Один мужчина возраста сорока лет искренне не понимал: «Я всегда получал то, что хотел. А сейчас не понимаю, почему жена от меня уходит. Ведь я её люблю». И он никак не был монстром. Просто в отношениях его научили не замечать других, потому что родители в детстве всегда замечали только его. Родители не озвучивали свои потребности, не учили ребенка эмоциональному интеллекту через то, что делились, что сами чего-то боятся, стыдятся, злятся на что-то. Так что он, естественно, не замечал и не слышал жену.

Его любили и он научился любить. Но помимо любви, ребенок рос в стерильной лаборатории, где чувства были не поняты и не идентифицированы. Следовательно, их не было. Чем по-вашему заполняется эта пустота? Яростью.

Когда ты залюбленный ребенок, осознавать это негативное влияние больно и поначалу восстаешь против него всем нутром. Обвинять родителей, вроде, не в чем. Они ж не ненавидели, не абьюзили, а искренне любили. Потом ты и сам становишься таким родителем: любишь своего ребенка всем сердцем, даешь ему все, учишься игнорировать свои взрослые потребности в угоду настоящим или мнимым потребностям ребенка. Кстати, фраза «мы не разводимся из-за детей» (хотя несчастны в браке и ничего не можем изменить) — она именно про это.

В таких семьях часто звучат еще такие фразы:

— Я же всё для тебя!» — любовь это или манипуляция жертвой себя?
— «Мы с сыном» про взрослого мужчину — любовь это или и отсутствие границ между двумя людьми?
— «Главное, чтобы ты был счастлив» — любовь это или давление: твое несчастье — это моя катастрофа?
— «Я живу ради детей» — любовь это или груз на всю жизнь?
— «Ты у меня особенный» — любовь это или нарциссическая установка, что мир тебе должен?

Дело в том, что за залюбленностью стоит не любовь, а страхи.

Первый страх: родитель боится, что «недодает». Что ребенок вырастет и скажет: меня не любили, мне не хватало. Этот страх толкает давать все и сразу, предугадывать каждое желание, убирать любое препятствие. Всегда вставать на сторону ребенка в конфликте, даже если он не прав. Конфронтировать с мужем или женой, чтобы защитить ребенка, вместо того, чтобы объединиться в едином родительском посыле. Ребенок в итоге никогда не сталкивается с отказом, с ожиданием, с усилием. Его эмпатия просто не развивается, потому что не было повода. Это закладывает фундамент эгоистичности.

Второй страх: родитель сам тревожный, чувствует вину, кстати совсем необязательно к ребенку, а например к своим родителям. Когда родители недовольны ребенком, он может развивать чувство вины к ним, даже если они объективно неправы. Эту вину он компенсирует любовью в огромных дозах уже своему ребенку. Любовь становится способом справиться с собственной болью и репарацией, расплатой за свои «огрехи», а не настоящим контактом с ребенком. Ребенок это чувствует, но не понимает. Он привыкает быть центром, вокруг которого все вращается и стороной, принимающей репарацию.

Что с этим делать?

Легитимизировать потребность в терапии, если вы были перелюбленным ребенком. Вам НЕ кажется, что у вас ярость и пустота — так и есть! Вы можете нуждаться в терапии ничуть не меньше тех, кого в детстве унижали и абьюзили. С той разницей, что они замечают свою потребность в помощи, а вы — нет. Далее, развивать навык распознавания эмоций и потребностей — своих и чужих. Работа с наиболее острыми эмоциями: с гневом, виной, стыдом. Это то, что мы делаем в терапии.

И главное: страхи переходят по наследству. Если у ваших родителей любовь была неотделима от страха, эти чувства у вас, скорее всего, тоже слеплены. Разлепить их — это и есть наша работа, чтобы вашим детям досталась уже другая история.

Предлагаю вам подумать: есть ли у вас чувство, что в вашем детстве вас, конечно любили, но как-то «странно»? Что от родительской любви было возможно тепло, но «неуютно»?

Если вам нужно пообщаться о себе, оставьте заявку, и мы созвонимся.

Один из признаков того, что вы выросли с родителями-нарциссами, — это то, что вам никогда не позволяли думать, что с ними или их методами воспитания что-то не так. Единственный допустимый вывод заключался в том, что проблема в вас.

Неудивительно, что дети, выросшие с такой установкой, часто несут во взрослую жизнь тяжёлую смесь стыда, неопределённого чувства вины и гнева, который они научились подавлять.

Будучи ребенком нарциссических родителей, вы можете добиваться больших успехов, но при этом чувствовать пустоту. Отношения нередко кажутся либо холодными и пустыми, либо запутанными: будто вы постоянно сдаёте экзамен на полезность или ждёте, когда вас «разоблачат». И за всем этим, если внимательно прислушаетесь, где-то в глубине себя вы  уловите тихий, но навязчивый гул тревоги.

Кто такой нарциссический родитель на самом деле

Сегодня слово «нарцисс» используется слишком широко. Но в данном случае речь идёт о вполне конкретной модели поведения, которую исследователи описывают как форму «патологического родительства», при которой родитель рассматривает ребёнка как «естественное продолжение самого себя» (Mahoney, Rickspoone, & Hull, 2016).

В основе такого поведения часто лежит глубокая неуверенность. Для нарциссических родителей характерно хрупкое чувство собственной ценности и глубокое чувство стыда. Парадоксально, но они сильно зависят от внешних источников поддержки — им нужно что-то или кто-то, чтобы удерживать шаткое ощущение собственной значимости. И этим «кем-то» нередко становится ребёнок.

Для такого родителя ребёнок — не отдельная личность со своим внутренним миром. Он воспринимается одним из трёх способов:

—как буквальное продолжение родителя, словно дополнительная конечность;
—как «функция», задача которой — демонстрировать успех и повышать статус родителя;
—как полуодушевлённый объект, призванный регулировать родительскую самооценку.

Ребёнку отводится «строго определенная роль в этом воображаемом мире». И если он её не выполняет, это вызывает у родителя раздражение и презрение, а реакции могут становиться эмоциональными, агрессивными или непредсказуемыми. Такая схема предоставляет «право принимать решения только одной стороне» — конечно же, родителю. (Mahoney et al., 2016)

Правила нарциссических родителей

Нарциссические родители придерживаются набора негласных правил, которые ребёнок должен выучить и к которым обязан приспособиться.

Первое правило — контроль.

Послание звучит так: «Я точно знаю, каким ты должен быть. Теперь соответствуй этому образу».

Например, ребёнок может тянуться к искусству, но его направляют исключительно в математику, потому что в родительском сценарии он должен стать академиком. При этом печаль ребёнка  будут называть «чрезмерной чувствительностью», а гнев — «неуважением», тем самым внушая ребенку, что его подлинные чувства — это недостатки, которые нужно исправить.

Второе правило — стыд.

«Если ты выйдешь за рамки придуманного мною образа, я заставлю тебя почувствовать себя ничтожным и неправильным».

Это проявляется в унизительных разговорах, нарушении личных границ или атмосфере постоянного осуждения. Например, родитель может начать высмеивать выбранный ребенком наряд перед гостями, долго обсуждать его какую-то «ошибку» или заводить навязчивые, неуместные для возраста беседы о сексуальности или семейных тайнах.

Третье правило — любовь с условиями.

В качестве наказания ребенок может быть лишен родительского тепла и внимания. Родитель начинает игнорировать ребёнка, замолкает, отстраняется. Иногда он критикует друзей ребёнка, чтобы сузить его мир и сделать его полностью зависимым от семьи.

Четвёртое правило — эмоциональная доступность по требованию.

Ребёнок должен быть рядом, когда родителю это нужно. Но когда поддержка требуется самому ребёнку, родитель часто оказывается недоступен.

Например, родитель требует бесконечных телефонных разговоров независимо от обстоятельств или вторгается в жизнь уже взрослого ребёнка — без приглашения, без уважения к границам: роется в шкафу или читает личные записи.

Что чувствует ребёнок

Со временем вы учитесь отвечать на вопросы родителей, а не на свои собственные.

Если кто-то спрашивает вас: «Чего ты хочешь? Что ты чувствуешь?» — внутри могут возникать помехи, как на не настроенной радиостанции.

Формируются внутренние убеждения:

«Думать о себе — эгоизм» и «Я несу ответственность за то, как чувствуют себя другие люди».

Если нарциссическое пренебрежение продолжается годами, оно может привести к тому, что специалисты называют «кумулятивной травмой развития» (1). Это глубинная травма — нарциссическая рана, несущая послание о вашей фундаментальной незначительности.

Когда ребёнку дают почувствовать, что он не нужен, причём делает это человек, который должен о нём заботиться, внутри возникает сильнейший, почти уничтожающий страх. Эта травма закрепляется хроническим стыдом — за свои потребности или даже за само существование.

Исследователи отмечают, что дети в такой среде могут испытывать «разрушение самосознания» и «процесс деперсонализации», которые разрушают способность ощущать себя настоящим, живым человеком (1).

Как ребёнок приспосабливается

Чтобы выжить, дети обычно находят себе определённую роль. Это стратегии выживания, а не сознательный выбор.

Первая стратегия — идентификация.

Внутреннее решение звучит так: «Я стану таким, как ты» («ты» в данном случае — это твой родитель, твой партнер, твой друг или твой начальник). Или же: «Я стану именно тем человеком, каким ты хочешь меня видеть».

Вторая стратегия — подчинение (её иногда называют ко-нарциссизмом).

Ребёнок думает: «Я буду тихим фоном. Я соглашусь. Я буду угождать. Я исчезну — только не отвергай меня».

Так формируются взрослые, сильно ориентированные на других людей, с размытым представлением о себе. Элис Миллер назвала это «патологической заботой», когда ребенок «посвящает себя предугадыванию и сопереживанию эмоций родителей и других, вместе с тем подавляя развитие и выражение собственных чувств и потребностей» (цитируется по Mahoney et al., 2016).

Третья стратегия — бунт.

Подростковый, сложный период бунтарства — обычное явление. Но зачастую это всего лишь ещё одна форма скрытого подчинения. Вся ваша энергия по-прежнему сосредоточена вокруг родителя — только в форме сопротивления. Вы всё ещё не свободны: ваша жизнь определяется борьбой.

Во взрослой жизни эти способы адаптации превращаются в устойчивые жизненные сценарии. Вы можете снова и снова оказываться в отношениях, где играете роль полезного человека, спасателя, того, кто всегда виноват и первым извиняется. Конфликты пугают вас, потому что ощущаются как угроза самому существованию.

Или появляется мучительное чувство пустоты — будто вы играете роль в собственной жизни. Вы чувствуете себя не собой, а скорее объектом для «потребления и удовлетворения потребностей других» (1). И вы испытываете необходимость постоянно доказывать, что чего-то стоите.

Как найти выход

Главная задача взрослого ребёнка нарциссических родителей — научиться быть собой и жить без постоянной адаптации. То есть перестать растворяться в других людях, играть роль спасателя или служить в качестве человека-функции.

Этот путь начинается с самопознания — с поиска настоящего «я», а не той личности, которую навязывали или формировали родители.

Конечная цель — «восстановление себя» (1): исцеление от хронического стыда, утраченного голоса и разрушенных чувств. Это путь к себе на фоне родительских ожиданий, которые видели в вас лишь продолжение их самих. Этот путь требует смелости признать свою боль и позволить себе почувствовать собственный гнев.

Для некоторых людей первыми здоровыми отношениями в жизни становится психотерапия. Для других путь может выглядеть иначе. Но для всех он включает одно и то же действие: уход от правил и ожиданий нарциссических родителей — и возвращение к себе, к собственной подлинной личности.

Если вам актуальна статья, почитайте о терапии для взрослых детей нарциссических родителей и оставляйте заявку на вводный звонок, чтобы обсудить подойдет ли вам терапия со мной.

Библиография:

Mahoney, D. M., Rickspoone, L., & Hull, J. C. (2016). “Narcissism, Parenting, Complex Trauma: The Emotional Consequences Created for Children by Narcissistic Parents.” The Practitioner Scholar: Journal of Counseling and Professional Psychology, 5, 45-59.

Одна женщина написала мне: «Когда я маленькая плакала и говорила что мне обидно, мать говорила: не придумывай, ты просто голодная, иди поешь…»

Понимаете, откуда у нас берутся пищевые расстройства?

Можно бесконечно идти в диеты, но если причина глубже и раньше зародилась, то это помогает очень ограниченно. Кстати, часто в длительной терапии женщины худеют и начинают выглядеть лучше. Как это работает? То, что лежало раньше камнем, перестает так давить. Буквально уходит лишний груз сначала с души, а потом с тела и распрямляется кожа.

А теперь давайте свяжем эту историю с тем, как устроена дисфункциональная семья. Ведь привычка «заедать» обиду или не различать свои истинные чувства растёт именно из такой почвы. Об этом пишет Клаудия Блэк в книге «Со мной этого никогда не случится».

В дисфункциональной семье трудным считается не тот, кто ведёт себя плохо. А тот, кто не соглашается с искажённой нормой вранья.

Дисфункциональная семья держится на фасаде нормальности. Пока все молчат, система кажется стабильной, но это стабильность кладбища и такое же влияние кладбища она оказывает на детей. Например, семья может обедать в полной тишине, пока отец находится в алкогольном забытьи в соседней комнате. Если ребенок решится спросить «почему папа спит на полу», он мгновенно становится разрушителем спокойствия и мнимой семейной гармонии.

Главное преступление у такой семьи — это правда, а главный закон: не говори. Любая попытка ребенка назвать вещи своими именами воспринимается как предательство. Ребёнок, который отказывается верить, что «у папы просто болит голова», а не «сначала он орал матом, а сейчас лежит в неестественной позе и вообще непонятно дышит ли», объявляется жестоким и неблагодарным. Ему запрещают быть честным и запрещают искать ответ на тревогу. «Иди поешь», или «Иди поиграй» это ж легче. Отвлекись от реальности.

Понятно, что в такой семье бунт является единственным честным языком выражения протеста. Т.н. «трудный» ребёнок своим поведением транслирует реальное состояние семьи. Именно поэтому он становится козлом отпущения. Подросток начинает прогуливать школу, и родители с облегчением объединяются против него: проблема в нём! Система выдыхает — с ними всё порядке, это ребёнок трудный! Ребёнок берёт на себя чужую вину.

Если же ребенок становится идеально послушным, то он также становится заложником сбитых семейных ценностей. Он идеально учится и моет посуду, чтобы мама не расстраивалась, но он не послушный. Он просто пытается выжить в хаосе. Когда девочка девяти лет составляет график покупок и убирает за взрослыми, она делает это, потому что кто-то другой должен и не делает. Более того, если она расслабится, семья объявит ее «предателем». Поэтому внутри себя она боится расслабиться даже на минуту. Угадайте, чем она будет снимать это напряжение? Едой, сладким, болезнями и т.д.

Если в детстве в вашем семье вас что-то сильно не устраивало, но вы были вынуждены молчать и приспосабливаться, то цена у этого — потеря способности чувствовать и доверять себе. Ребенок проглатывает несбывшиеся обещания и говорит себе: «Ничего страшного, я и не хотел особо (любви/тепла/надежности и т.д.)». Боль подавлена. Система довольна. Ребёнок учится предавать себя.

Вернёмся к еде и телу.

Когда ребёнку вместо «мне обидно» внушают «ты просто голодная», он учится не доверять своим чувствам. Он перестаёт отличать душевный голод от физического. И вырастает во взрослого, который в моменте стресса автоматически идёт к холодильнику, потому что другой легальный способ получить утешение ему просто не знаком.

Одно из преимуществ терапии заключается в том, что человек начинает различать и понимать свои истинные потребности и истинные чувства, начинает верить сам себе. Все эти истории про волшебные таблетки и быстрые системы помощи в данном случае не работают. Для этого нужно время. Но именно для таких людей долгосрочная терапия становится местом большого удовлетворения: они себя в ней слышат, понимают, не боятся наказания (наконец-то) и главное — научаются относиться к себе без использования.

Если хотите поработать со мной в рамках терапии, можете оставить заявку на 20-мин ознакомительный звонок на моей терапевтической страничке.

В качестве чтива на выходные хочу рассказать вам об обстоятельствах рождения Винсента Ван Гога, которые целиком и полностью определили его жизнь. История великого художника — это не только история гениальности, но и классический пример того, что психоаналитик Алис Миллер в своей книге называет «замещающим ребенком».

Ван Гог родился 30 марта 1853 года, ровно через год после того, как его мать похоронила своего первенца, которого тоже звали Винсент. Ребенок появился на свет не просто в ту же дату, но и был наречен тем же именем, фактически став «живой копией» брата-мертвеца. С первого вздоха он не был отдельной личностью, он был шилом, отверткой и ножницами — набором инструментов для «ремонта» материнского горя.

В психологии есть концепция «зеркальной функции матери»: ребенок находит себя, глядя в лицо матери.

Однако, мать Винсента, глядя на сына, видела не живое существо, а идеализированный образ потерянного первенца или могильный камень. Он чувствовал, что на него смотрят, но не видят, а видят кого-то другого. И мы знаем кого именно — его брата.

Так Винсент остался без «зеркала» — он не мог понять, кто же он на самом деле, — его истинное Я было невидимым для самого близкого человека.

Ван Гог с самого рождения оказался в ситуации конкуренции с призраком. Мертвый брат был совершенен: он никогда не капризничал, не ошибался и не расстраивал родителей. Живой Винсент был обречен проиграть в этом соревновании.

Чтобы проявиться, Ван Гог хотел, чтобы отец гордился им за свое творчество. Но, к несчастью, отец умер за 3 года до первой большой выставки Ван Гога и даже тут парню не удалось быть «увиденным», пусть и через свои картины.

Алис Миллер пишет, что искусство стало для Винсента попыткой «согреть» мать. Хорошо известные нам экстремально яркие, солнечные краски Ван Гога были его отчаянным усилием стать настолько заметным и «золотым», чтобы мать наконец отвела взгляд от прошлого и посмотрела на него. Но, это была сизифова задача — пытаться принести свет тому, кто мог оставаться только в холоде траура.

В книге приводится метафора о «мальчике с золотым мозгом», который вырезал из своей головы куски золота, чтобы платить за нужды близких. Ван Гог буквально расплачивался своей жизненной энергией и психическим здоровьем за крохи любви, пока его внутренний ресурс не исчерпался полностью.

Любое его естественное проявление чувств воспринималось как оскорбление памяти «святого» предшественника, поэтому внутри себя он был вынужден подавлять себя естественного, который не соответствовал ожиданиям матери об ушедшем «идеальном» старшем брате. Поэтому всю жизнь он расплачивался за право быть любимым своей жизненной субстанцией, «золотым мозгом», ощущая глубокую внутреннюю пустоту, депрессию и вину за сам факт своего существования.

Знаменитый эпизод из жизни Ван Гога с отрезанием своего уха и отправкой его любимой женщине — лишь одна из попыток отрезать от себя куски, чтобы быть любимым и принятым. Так и не выдержав давление жизни в тени старшего брата, Ван Гог отправился вслед за ним, застрелившись в 37-летнем возрасте.

Главный урок этой драмы: трагедия «замещающих детей» в том, что они тратят всё свое Истинное Я, пытаясь купить любовь у родителя, чье сердце занято призраками. Они живут в «стеклянном доме», где их видят, но не замечают. Выход из такой драмы возможен только через отделение себя от невозможных ожиданий родителей стать кем-то другим и понимание того, что жизнь не идеальна, но для замещающих детей — она ценна именно этим.

❕ Нам не обязательно быть замещающим ребенком, чтобы чувствовать то, что чувствуют они:
-неувиденность
-острое чувство одиночество
-непонятость
-необъяснимое чувство вины
-застарелую пустоту

Этим состояниям очень хорошо помогает принимающее пространство групп. Вы можете выбрать для себя клуб толкователей сновидений или терапевтическую группу на 12 встреч. Оставляйте заявку на вступительное интервью, чтобы определить подойдет ли вам одна из этих групп.

К сожалению, далеко не всем удается сохранить роль ребенка в детстве и развить здоровую привязанность по отношению к родителю. Например —

1. Нарциссичные родители не дают сформировать здоровую привязанность. Они пытаются использовать своих детей — да и вообще окружающих, но детей особенно — для себя и своих целей. В такой семье ребенок существует лишь как продолжение родителя, источник нарциссического ресурса — для поддержания самооценки, статуса или выполнения несбывшихся надежд взрослого. Ребенок учится игнорировать собственные потребности и чувства, фокусируясь на угадывании и удовлетворении потребностей родителя, чтобы заслужить скупое внимание или избежать отвержения. Это формирует устойчивую модель отношений, где собственное «Я» не имеет ценности.

2. Родители, которые заставляют ребенка быть полезным и взрослым. Здесь нарушается естественный порядок вещей: ребенок лишается права на беззаботность, спонтанность и зависимость. Его могут рано возвести в роль «родителя для своих родителей» (родификация), партнера по эмоциональной поддержке или ответственного за быт и младших детей. Такой ребенок усваивает, что его ценность определяется исключительно его функциональностью и полезностью. В будущем это приводит к неумению распознавать свои потребности, хроническому чувству гиперответственности за других и глубокому убеждению, что для того, чтобы быть любимым и ценным, нужно постоянно «служить» и отдавать, игнорируя себя.

3. Отсутствие эмоциональной близости или наказание нелюбовью. Это создает у ребенка экзистенциальную тревогу и травму покинутости. Любовь, внимание и забота становятся не фоном существования, а дефицитным товаром, который могут «отозвать» в любой момент в качестве наказания. Ребенок живет в постоянном страхе потерять хрупкую связь, научаясь гиперконтролю, чтению мыслей и полному подчинению ради сохранения контакта. Во взрослой жизни это выливается в панический страх отвержения, терпимость к токсичным отношениям ради «не быть одному» и убежденность, что настоящий контакт возможен только через болезненную привязанность и самоотречение.

Развивая созависимость в зрелом возрасте и находясь в созависимых отношениях, вы, скорее всего, пытаетесь найти в своем партнере того самого опорного взрослого, которого не имели в детстве. Созависимость — это, по сути, форма регресса, в котором ваш внутренний ребенок пытается удовлетворить во взрослых отношениях те дефициты, которые не удалось удовлетворить в детстве. В терапии мы работаем с этой формой регресса и учимся заполнять дефициты ребенка.

Как понять, склонны ли вы к созависимости? Пройдите тест по шкале Уайнхолд у меня на сайте.

ПОДРОСТКА
НЕ
СЛЫШАТ

Не слышат, что он отдельная личность, что у него свое мировосприятие, отличающееся от родителей. И самое главное — не слышат его гнев. Что подростка бесят вещи. Что для подростка остро злиться, а не литературно изъясняться психологическим языком — это нормальная естественная реакция на фрустрацию.

Взрослые люди зачастую настолько не готовы входить в контакт с гневом своих подрастающих детей, настолько не готовы это принимать, что их детям приходится кричать все громче, ненавидеть все острее и страдать все больше, из-за невозможности быть услышанными и понятыми. И через какое-то время привет острому подростковому кризису.

Поэтому, основной совет, который я могу дать родителям: это стимулируйте гнев подростка, а не подавляйте его.

Сядьте с подростком, выслушайте его до конца. Дайте ему выораться. Услышьте, что стоит за гневом — что его или ее бесит. Стимулируйте выражение гнева на вас. Да-да, именно на вас, родителей, столько всего сделавших для своего ребенка, а он неблагодарный еще рот открывает! Выслушайте до конца, примите эту критику. И только ПОТОМ конструктивное реагируйте на нее: с чем согласны, с чем не согласны, что готовы менять, что не готовы.

Повторите все это второй раз. Третий. Четвертый. Пока подросток не почувствует, что у его гнева есть легитимация и он может безопасно его с вами выражать. После этого начнется диалог двух взрослых людей.

Здесь, несомненно, важно также сказать, что выражать гнев и оскорблять, обзывать и унижать родителя — это не то же самое. Что родителям надо обретать понимание, что есть границы в общении с подростком. Всего этого в одном посте не расскажешь. Основое, все же, это стимулировать подростка открыто выражать свое недовольство и входить в альянс, чтобы с этим недовольством что-то делать. Не заткнуть подростку рот, а вылушать недовольство до конца и вместе с ним/ней решать, как можно поменять ситуацию.

И, да, вы удивитесь, как та же самая стратегия прекрасно работает в паре двух взрослых людей.

💡Приглашаю оставить заявку на мой клуб толкователей сновидений (основанный на онлайн-встречах, где мы разбираем ваши и чужие сны).

💡Проверить подойдет ли вам онлайн-терапия со мной можно у меня на сайте. Я работаю в долгосрочной терапии с темой отношений (длительными, сложными и запутанными — в индивидуальном и парном формате, с темой потерь и утраты, а также с травмой.

Замещающий ребенок — это ребенок, рожденный с целью заместить умершего члена семьи, чаще всего ребенка, который по какой-то причине скончался либо после рождения, либо внутриутробно. Тема эта, к сожалению, поднимается на фоне больших войн, эпидемий или других катаклизмов, которые касаются большого количество людей. Но и без больших потрясений семейная система может привести в мир замещающего ребенка, потому что все вышеперечисленное было с родом ранее и семья только так умеет, когда попадает в такую ситуацию.

В семейной системе такой новый ребенок нужен для того, чтобы восполнить потерю для родителей или старших родственников. Например вспомните то, что говорят многие родители или бабушки: «когда ты уже родишь?!» Мы не знаем до конца, что стоит за этим настойчивым посылом — хотят ли они срочно стать бабушками или по ком-то очень тоскуют. Нужен этот ребенок также, чтобы всецело встать на место ушедшего члена семьи.

Через замещающего ребенка родители облегчают свое горе от утраты, во всяком случае пытаются. Глядя на замещающего ребенка, родители видят в нем не его самого, а его старших брата или сестру, которые по какой-то причине не выжили.

Замещающий ребенок вынужден нести на себе бремя несбывшихся фантазий родителей о старшем брате или сестре: каким он/а мог бы стать, если бы вырос, как бы сложилась его жизнь, какие успехи бы у него были. Поскольку родители не могут смириться с потерей, они проецируют эти фантазии на замещающего ребенка, который теперь обязан соответствовать неадекватным по отношению к нему ожиданиям.

В результате на ребенка ложится неподъемная для детских плечиков задача: проживать чужую жизнь вместо своей собственной. Каким был тот, усопший ребенок? Кем он не стал? Почему он несправедливо и рано умер? Теперь замещающему ребенку надо стать тем, кто ушел, вместо того, чтобы быть собой.

В семейной системе замещающим детям нельзя быть собой, ведь родители дали им жизнь только для того, чтобы они стали тем ребенком (или членом семьи), чье место они занимают. Замещающий ребенок также носит в себе вопрос: любят ли меня за то, кто я или меня любят, потому что я на месте другого? Разумеется, ребенком этот вопрос не осознается, но живет он, неся в себе это сомнение и неуверенность в любви.

Есть более легкий, но от этого не менее травматичный вариант: ребенок замещает не умершего, но тяжело больного или ограниченного по здоровью брата или сестру. В этом случае маленькому человеку приходится оправдывать ожидания родителей и за себя, и за «того парня», одерживая в два раза больше побед и достижений. При этом удовлетворения эти успехи не доставляет ни ему самому, ни родителям, т.к. горе от того, что тот, другой ребенок не в состоянии сам стать кем-то, остается непроработанным, и таким образом огромная часть усилий замещающего ребенка тратится впустую.

Как бы то ни было, все дети рано или поздно вырастают. И когда вырастают замещающие дети, невероятно актуальным для них становится вопрос личной идентичности: кто я вообще? Почему у меня чувство, что я живу не свою жизнь? Почему у меня есть многое, но я не счастлив? Заслуживаю ли я любви просто своим фактом существования, а не тем, что пришел в этот мир вместо кого-то?

Замещающие дети испытывают огромное необъяснимое чувство вины. Они чувствуют себя виноватыми в потере своего старшего сиблинга, хотя, разумеется, они ни в чем не виноваты. Это чувство вины особенно сильно дает о себе знать в моменты, когда человек все же пытается найти свою личную идентичность, ведь он чувствует, что как будто предает и всю семью и того погибшего его члена, которого ему выпало замещать.

Замещающими детьми, например, были Винсент Ван Гог, Карл Юнг, а также Сальвадор Дали. Последний родился через 9 месяцев и 10 дней после того, как ушел его брат, что говорит о том, что он был зачат очень близко к дате кончины и у родителей вообще не было времени переработать травму потери. Родители были уверены, что является инкарнацией старшего брата. Вот что он писал о себе: «Родившись, я встал на место обожаемого покойника, которого продолжали любить через меня…Все мои последующие выходки были трагической константой моей жизни: я должен был доказать самому себе, что я являюсь не моим умершим братом, но собой – живым». Здесь можно и поразмышлять какую роль в его сюрреалитичном творчестве, будто бы соединяющим этот и тот мир, сыграла его позиция замещающего ребенка.

Несомненно, одной из главных задач замещающего ребенка является сепарация. Ему необходимо отсоединить себя от ожиданий родителей, каким он должен быть, то есть их фантазий каким мог бы стать другой ребенок, и найти для себя ответ на вопрос: кем он все же является. Как правило, для семьи этот процесс обретения человеком себя болезнен и проходит через сопротивление, потому что принять «нового» ребенка, значит, признать потерю «предыдущего» и наконец что-то сделать с непрожитым горем утраты.

По-настоящему жить замещающие дети начинают, когда понимают и принимают себя, делая шаг в сторону от чужой жизни — пусть и близкого им человека, но который уже ушел из жизни.
Это право на собственную жизнь является точкой отсчета в том, чтобы замещающие дети — хоть зачастую уже в очень взрослом возрасте — все же смогли почувствовать себя счастливыми.

Проверить подойдет ли вам или вашим знакомым онлайн терапия с Борисом. https://borisherzberg.com/consulting/psychology

Отсутствующий отец, будь-то отец, который ушел из семьи, или эмоционально не включенный отец или алкоголик, имеет для сыновей один неожиданно положительный эффект. Они учатся хорошо понимать женщин.

Им просто приходится это делать, поскольку их растит мама, иногда вкупе с бабушкой, иногда со старшей сестрой, и с ними приходится налаживать контакт. Поскольку женщина является для них единственной надежной фигурой, такие мальчики хорошо обучаются распознавать женские эмоции: когда маме грустно, когда плохо, когда она злится… Чтобы сохранять этот контакт. В общем, часто из таких мальчиков вырастают очень хорошо понимающие женщин мужчины.

Они также могут выбирать в будущем профессии, в которых превалируют женщины: забота, уход, лечение и т.д.

Другая сторона этого заключается в том, что таким мальчикам может быть тяжело с мужчинами. Дружить, налаживать деловые, партнерские отношения. Может возникать странная привязанность к мужчинам, воссоздающая перенос фигуры отца — желание найти ментора/мецената, который знает, как надо жить, поможет, закроет собой. Может присутствовать общее недоверие к мужчинам, поскольку они непонятны, т.к. отец не дал образ понятного мужчины.

Хорошо, когда у таких мальчиков есть старший брат или еще не старый функционирующий дедушка. Но если они сами являются старшими братьями или единственными детьми, то такой фигуры может у них не быть и, поэтому, контакт со своим собственным мужским может вызывать сложность и недоверие.

Для девочек отсутствующий отец скорее не имеет положительного эффекта. Женщин они и так понимают, а вот понимать мужчин им становится сложно. Таких женщин мужчины могут отпугивать.

Причем здесь интересная штука. Я не буду поднимать научные исследования на эту тему, а лишь ориентироваться на наблюдения. Если мужчина агрессивен в семье и абьюзит своих жену и детей, то у девочек, парадоксально, скорее не формируется чувство страха к мужчинам.

Дело в том, что они иногда пытаются защитить маму, видят чем заканчивается круг насилия, например мать плачет, отец пьяный засыпает. Однако, если отец отсутствующий, то девочке зачастую непонятно, чем отец вообще живет и дышит.

И эта непонятность может пугать и тревожить — сначала в отце, а потом by extension в других мужчинах — больше, чем проявление прямой агрессии.

Подписывайтесь на меня в телеграме. 
Проверить подойдет ли вам индивидуальная или парная онлайн терапия со мной.

Я, например, очень хотел бы, чтобы мои дети в более взрослом возрасте прошли психоанализ. Я, конечно, старался с ними, как родитель, насколько мог, и вооружал себя и книгами и знаниями, но уверен, что нафакапил немало.

Во-вторых, необязательно постоянно факапы родителей разбирать. Такая тема, например, как разбор сновидений во времена кризисов может быть очень полезной и поддерживающей вещью. Да, и в целом, контакт с собой, будь то в кризисное или не кризисное время, возможность посмотреть на себя нейтральными глазами и разбраться в себе стоит дорогого. Мне это, как клиенту, ценно, во всяком случае.

Разумеется, что сам анализировать своих детей я не могу — это нарушение границ и вступление в двойные отношения, но к дочери с ее асцендентом в Скорпионе и Венерой в Близнецах (как у папы) я подъезжал уже несколько раз с предложением обучить ее астрологии. Дочь смотрела на меня своими роскошными глазами таким взглядом как будто я предложил ей покататься вместе на мусорке с 12 до 13:00, когда самый сладкий сон.

Потом будет на кушетке говорить: что-то мне там отец говорил, помню смутно… на мусорке покататься что ли…

Пойду проведу фронтальный мастер-класс о взаимопонимании и коммуникации в отношениях. Не помню, когда живые лекции читал в последний раз, соскучился. 🙂

Спустя 3 года меня догнала эта фраза. Разумеется что, если вы (не вы конкретно, а вы неконкретно) не помните сколько маме лет, ей может быть сколько угодно лет. Например 5. Хороший психологический возраст, в котором человек снимает с себя всякую ответственность за свою жизнь и перекладывает ее на взрослую дочь. Или 7. Тоже ранний переломный возраст, в котором маленький родитель тревожится тем, что скоро в первый класс, а дочь должна купить ей ранец. Только первый класс все не наступает, а отношения с мамой напоминают вечное 31 августа в 17:59 перед закрытием магазина канцелярских товаров.

То же самое и с детьми, взрослыми, относительно которых родители забывают сколько им на самом деле лет и что они на самом деле могут. Мы можем неосознанно инфантилизировать своих близких людей. Некоторые из них будут этому сопротивляться, а некоторые будут вести себя так будто бы они действительно застряли в нежном возрасте, в котором есть крылатые качели, вечное голубое небо и мама, в развевающейся юбке, спешащая с работы в сад, чтобы скорее забрать их домой и накормить ужином.