Вы когда-нибудь замечали, что одни и те же ситуации повторяются в вашей жизни как заезженная пластинка? Знакомые ссоры, похожие партнёры, одна и та же реакция на критику. И вы вроде бы всё понимаете головой, но ничего не меняется. Вы злитесь на свои реакции, на бессилие, что вы не можете заставить себя перестать чувствовать и не можете перестать на себя злиться усилием воли.

Один из ведущих нейропсихологов Марк Солмс, исследования физиологии мозга с бессознательными невидимыми процессами психоанализа, буквально пальцем показывает, почему мозг ПОЛОЖИТЕЛЬНО реагирует на психотерапию и ОТРИЦАТЕЛЬНО на самокопание и попытки поменять себя силой воли.

В психоанализе давно известен механизм «вытеснения». Мы забываем травматический опыт, чтобы не мучаться от его воспоминания. В этом отношении психика защищает нас от страданий посттравмы. Состояние поссттравмы — это когда вы нем можете забыть что-то острое.

Воспоминания о забытом на терапевтической сессии задействует в мозге базальные ганглии — структуры, находящиеся глубоко под корой мозга. Это вытесненное невозможно вспомнить словами, дав себе установку «вспоминай!». Данный процесс не запускается при прочтении книжки и не при разговоре с подругой.

Получается, что мы не только символически, но и буквально прикапываем свои воспоминания под кору мозга.

Вы можете сказать: «зачем это вспоминать, будет же посттравма! или депрессия!». Однако нет, это не так работает. Мозг ПЕРВИЧНО автоматически перерабатывает неприятные или травматичные опыты в что-то одно: вытеснение, посттравму или депрессию. Впоследствии вы не скачете между этими реакциями.

Проблема вытесненного, что вы не помните события, но они продолжают влиять на ваши реакции и отношения.

Понимаете этот парадокс? Вы не можете что-то вспомнить, но оно продолжает управлять вашими реакциями и поведением. Это как оказаться в машине на сиденье пассажира, где вы не знаете, куда вы едете, как долго и когда приедете. Поэтому вы не понимаете, почему у вас фоновое раздражение, или тревога или злость на мужа, который ничего плохого вроде не делает, и беспомощность, когда вы не можете сказать своему ребенку «нет» или защитить свои границы от мамы или от начальника. За этим всем стоят воспоминания о боли, страхе, отвержении, которые записались в подкорковые структуры ещё в детстве.

Недекларативная память работает по простой схеме: стимул X автоматически запускает реакцию Y, и между ними нет никакого размышления. Это работает старая программа, которую мозг просто никогда не пересматривал. Зачем ему тратить на это энергию, если она когда-то спасла вас от чего-то страшного и помогла жить и функционировать?

Однако, часто с годами польза недекларативной памяти себя изживает и знаком этого является то, что вас начинают преследовать отрицательные чувства, а также плохие сны. Кстати, сюда же попадает и бессонница. Ночная тревога, страх за будущее, чувство неудовлетворенности от чего-то, что трудно описать.

Чтобы добраться до следов прошлой памяти и изменить их, их нужно сначала снова активировать. Доступ через к этому вытесненному происходит через эмоции, то есть любая эмоция — это сигнал. Никто не приходит в терапию и говорит: «У меня есть что-то, чего я не осознаю, помогите мне это найти». Люди говорят: «У меня есть чувство, которое я не хочу испытывать. Сделайте так, чтобы его не было». Поэтому отрицательные чувства и эмоции — это вообще не плохо! Они являются сигналом о старой, нерешённой задаче, которую мозг пытается решить снова и снова.

В психоанализе эмоции активируют перенос: человек начинает бессознательно реагировать на терапевта так, как когда-то реагировал на важных людей из прошлого. Старое чувство оживает в настоящем, и именно в этот момент появляется шанс его переработать. Перенос в психоанализе (и динамической терапии) — это вид коммуникации, через который мозг рассказывает терапевту и вам, что с вами было. Разумеется, что в диалоге с подругой или беседой в баре — перенос невозможно не почувствовать, не понять, не анализировать.

Добраться к подкортикальным вытесненным воспоминаниям трудно по двум причинам. Первая: такая глубинная память работает не через слова и осознание, она телесная, автоматическая, живет на уровне чувств и простым разговором до неё не добраться.

Вторая: мозг не хочет меняться, потому что это дорого стоит. Сознательное мышление требует огромного количества энергии. Это называется сопротивлением, и терапия создает организованное и безопасное преодоление этого сопротивления.

Поэтому психоанализ и занимает столько времени. Не потому что метод медленный, а потому что сам материал, с которым он работает, залегает очень глубоко и хорошо защищён.

Старые программы нельзя стереть, но можно вырастить новые

Солмс говорит прямо: вытесненное никогда не станет полностью сознательным. Оно навсегда останется там, в глубине. Однако, рядом со старыми паттернами можно вырастить новые, более точные ответы на те же самые потребности. И со временем они начинают работать лучше старых. Именно поэтому люди продолжают меняться даже после того, как терапия закончилась. Более того, по мере надобности у человека остается и доступ к старым реакциям и к новым, наработанным в ходе терапии.

Главные выводы:

1) Вытесненное прикопано.
2) Оно продолжает на вас влиять, но вы не понимаете как.
3) К нему появляется доступ в терапии через анализ эмоций и через анализ переноса.
4) Процесс осознания в терапии — это установление связи между базальными ганглиями и корой мозга, которая обрабатывает эмоции и воспоминания. То есть благодаря терапии появляется не только ощущение целостности личности, но и буквально налаживается целостность мозга.
5) Терапия — это процесс, т.к. для установления связей нужно время и мозг сопротивляется изменениям из страха потерять старые психологические защиты.

Если вам надо поговорить о себе, оставляйте заявку на сессию.

Одна женщина написала мне: «Когда я маленькая плакала и говорила что мне обидно, мать говорила: не придумывай, ты просто голодная, иди поешь…»

Понимаете, откуда у нас берутся пищевые расстройства?

Можно бесконечно идти в диеты, но если причина глубже и раньше зародилась, то это помогает очень ограниченно. Кстати, часто в длительной терапии женщины худеют и начинают выглядеть лучше. Как это работает? То, что лежало раньше камнем, перестает так давить. Буквально уходит лишний груз сначала с души, а потом с тела и распрямляется кожа.

А теперь давайте свяжем эту историю с тем, как устроена дисфункциональная семья. Ведь привычка «заедать» обиду или не различать свои истинные чувства растёт именно из такой почвы. Об этом пишет Клаудия Блэк в книге «Со мной этого никогда не случится».

В дисфункциональной семье трудным считается не тот, кто ведёт себя плохо. А тот, кто не соглашается с искажённой нормой вранья.

Дисфункциональная семья держится на фасаде нормальности. Пока все молчат, система кажется стабильной, но это стабильность кладбища и такое же влияние кладбища она оказывает на детей. Например, семья может обедать в полной тишине, пока отец находится в алкогольном забытьи в соседней комнате. Если ребенок решится спросить «почему папа спит на полу», он мгновенно становится разрушителем спокойствия и мнимой семейной гармонии.

Главное преступление у такой семьи — это правда, а главный закон: не говори. Любая попытка ребенка назвать вещи своими именами воспринимается как предательство. Ребёнок, который отказывается верить, что «у папы просто болит голова», а не «сначала он орал матом, а сейчас лежит в неестественной позе и вообще непонятно дышит ли», объявляется жестоким и неблагодарным. Ему запрещают быть честным и запрещают искать ответ на тревогу. «Иди поешь», или «Иди поиграй» это ж легче. Отвлекись от реальности.

Понятно, что в такой семье бунт является единственным честным языком выражения протеста. Т.н. «трудный» ребёнок своим поведением транслирует реальное состояние семьи. Именно поэтому он становится козлом отпущения. Подросток начинает прогуливать школу, и родители с облегчением объединяются против него: проблема в нём! Система выдыхает — с ними всё порядке, это ребёнок трудный! Ребёнок берёт на себя чужую вину.

Если же ребенок становится идеально послушным, то он также становится заложником сбитых семейных ценностей. Он идеально учится и моет посуду, чтобы мама не расстраивалась, но он не послушный. Он просто пытается выжить в хаосе. Когда девочка девяти лет составляет график покупок и убирает за взрослыми, она делает это, потому что кто-то другой должен и не делает. Более того, если она расслабится, семья объявит ее «предателем». Поэтому внутри себя она боится расслабиться даже на минуту. Угадайте, чем она будет снимать это напряжение? Едой, сладким, болезнями и т.д.

Если в детстве в вашем семье вас что-то сильно не устраивало, но вы были вынуждены молчать и приспосабливаться, то цена у этого — потеря способности чувствовать и доверять себе. Ребенок проглатывает несбывшиеся обещания и говорит себе: «Ничего страшного, я и не хотел особо (любви/тепла/надежности и т.д.)». Боль подавлена. Система довольна. Ребёнок учится предавать себя.

Вернёмся к еде и телу.

Когда ребёнку вместо «мне обидно» внушают «ты просто голодная», он учится не доверять своим чувствам. Он перестаёт отличать душевный голод от физического. И вырастает во взрослого, который в моменте стресса автоматически идёт к холодильнику, потому что другой легальный способ получить утешение ему просто не знаком.

Одно из преимуществ терапии заключается в том, что человек начинает различать и понимать свои истинные потребности и истинные чувства, начинает верить сам себе. Все эти истории про волшебные таблетки и быстрые системы помощи в данном случае не работают. Для этого нужно время. Но именно для таких людей долгосрочная терапия становится местом большого удовлетворения: они себя в ней слышат, понимают, не боятся наказания (наконец-то) и главное — научаются относиться к себе без использования.

Если хотите поработать со мной в рамках терапии, можете оставить заявку на 20-мин ознакомительный звонок на моей терапевтической страничке.

Сепарационная — вы можете чувствовать ее, когда скучаете по кому-то близкому. Или чему-то, например по родине, по прошлой квартире. Всему, с кем или с чем вы по какой-то причине были разлучены. Проживание состояния одиночества относится к сепарационной тревоге.

На бессознательном уровне сепарационная тревога — это тоска по маме и матке, где было безопасно, тепло и не надо было ни о чем думать. Она говорит о том, что человеку не хватает любви и близости.

Сепарационная тревога не только символизирует «тревожное». Например, благодаря ей мы объединяемся в пары, строим отношения.

Однако, когда она избыточна, она несет когнитивное искажение: мы пытаемся избавиться от сепарационной тревоги с помощью парности. В то время как партнерство далеко не всегда способно устранить повышенную тревогу, потому что состояние это — внутреннее.

Созависимые отношения — это когнитивное искажение сепарационной тревоги и рождаются они именно в ней.

Если не заметить избыточность сепарационной тревоги, вы будете снова и снова выбирать не партнера, а «наркоз» от одиночества, попадая в одни и те же пустые и болезненные сценарии отношений.

Аннигиляционная тревога отражает ранний детский довербальный ужас умереть (от голода, холода или других внешних обстоятельств). Она появляется из-за невозможности выразить и проговорить свой страх и свой гнев. Вы же знаете, что когда можете что-то сказать, выразить свои эмоции, то становится легче.

Однако, маленький ребенок не может сказать, что злится на маму за то, что она по какой-то причине вовремя не поменяла ему подгузник или не покормила. Он кричит, плачет, и этот гнев, а также страх, что его никогда не покормят или не поменяют подгузник, направляется внутрь, запечатлеваясь как аннигиляционная тревога. «Еще немного меня не покормят и мне конец».

Аннигиляционная тревога активизируется в опасные и неопределенные периоды жизни. Во время войны (даже если вы далеко от эпицентра), в периоды экономических кризисов, во время болезней, в новой среде иммиграции и во второй половине жизни, когда мы осознаем конечность жизни.

В наше неспокойное время, хотим мы этого или нет, мы находимся в поле аннигиляционной тревоги.
В этом состоянии психика перестает различать «реальную угрозу» и «древний ужас». Именно поэтому вы можете чувствовать себя парализованным, даже если объективно все хорошо, или срываться на близких из-за бытовых мелочей, т.к. тело мобилизуется на режим выживания.

‼️Полностью от тревоги избавиться невозможно. Это экзистенциальное состояние, которое проявляется у кого сильнее, у кого слабее, когда больше, когда меньше — но абсолютно у всех.

Поэтому избавляться от нее полностью и не нужно.
Работать надо с излишками тревоги. С той тревогой, с которой вы не можете справиться самостоятельно.

🧩 В терапии мы разделяем два слоя тревоги и работаем с каждым отдельно. Сепарационную учимся проживать без слияния с другими. Аннигиляционную посредством возвращения тела и психики в реальный контекст, чтобы ваш мозг перестал путать «мокрый подгузник» и любые его вариации в прошлом с реальными вызовами в настоящем.

Терапевтическая работа с излишками тревоги помогает тем, что вы перестаете тратить силы на подавление тревоги и начинаете замечать, где она действительно пытается вас защитить, а где — мешает жить. Внутри наращивается опора, которая не требует постоянного присутствия партнера или стопроцентной стабильности снаружи.

Как вы чувствуете, какая из 2 тревог вам ближе? 

Вы можете записаться ко мне на онлайн сессию, чтобы обсудить тревогу или пишите в личные сообщения в телеграм, если есть вопросы.

Во-первых, стыд часто маскируется под злость и наоборот. Некоторые люди, находящиеся в состоянии хронической злости и ярости, на самом деле бессознательно прикрывают гневом свой глубоко укоренившийся стыд. В таких случаях стратегии управления гневом оказываются малоэффективны — человеку нужны навыки управления стыдом (читайте мою статью о вторичных эмоциях).

Вторая причина заключается в том, что если стыд ведёт к избеганию и самоуничижению, то вина порождает самобичевание и неутихающее чувство долга перед человеком, перед которым мы чувствуем себя виноватыми. Желание искупить свою вину может создать порочный круг, в котором мы постоянно чувствуем себя обязанными другому человеку и действуем соответственно, что отнимает массу ресурсов: время, деньги и энергию.

Итак, давайте разберёмся, в чём разница между стыдом и виной.

«Я потерпел неудачу» против «Я — неудачник» (варианты: я накосячил/я — косячник, я лоханулся/я — лох)

Простой пример: вы срываетесь на друге в раздражении, а позже прокручиваете ситуацию в голове и вам становится неловко. Если ваш дискомфорт  сосредоточен на том, что вы сделали: «Я причинил ему боль; мне нужно это исправить», — это чувство вины. Оно рождается вокруг самого поступка и в данном случае скорее всего подтолкнет вас к восстановлению отношений.

Но если ваш разум зацикливается на мысли: «Я ужасный человек; мой друг, должно быть, меня ненавидит», — это стыд. Дело не в ошибке, а в вашем внутреннем ощущении неполноценности. Чувство вины говорит: «Я ужасно облажался…», а стыд шепчет: «Боже, какой же я ужасный…».

Конечно, все мы иногда испытываем стыд и вину, за исключением 1% людей с психопатическими чертами, и это естественно. Однако здесь я говорю о всеобъемлющем и постоянном стыде и вине, сопровождающих человека. Объект, провоцирующий эти эмоции, может меняться, но сами эмоции остаются.

Где корни стыда

Стыд не возникает из ниоткуда. Часто он возникает из-за того, что родители принижают своих детей. Как правило, нарциссические родители дарят любовь на определенных условиях, при этом  прививая детям чувство стыда. Ошибки детей они встречают молчанием или презрением и принимают в ребенке только то, что соответствует идеалу.

Дети, выросшие в «семьях, основанных на стыде», усваивают такие убеждения, как:

• «Ты никогда не будешь достаточно хорош. В тебе есть какой-то изъян. Мы просто терпим тебя!»
• «Тебе здесь не место, если ты не будешь делать то, чего МЫ ожидаем!»
• «Тебя нельзя любить таким, какой ты есть; будь лучше!»

И этот стыд не исчезает со временем. Он остаётся и напрямую влияет на то, как люди строят отношения, карьеру и даже свой внутренний диалог. Некоторые становятся перфекционистами, боясь неудач. Другие отстраняются, убеждённые, что с такими недостатками их никогда не полюбят по-настоящему. В близких отношениях такие люди склонны избегать партнёров (что ведет к формированию избегающего типа привязанности) — хранят секреты, прячут уязвимые места, потому что боятся столкнуться со своим главным страхом: «Если ты узнаешь меня настоящего, ты уйдешь!»

Родители таких детей часто наполнены злостью и неудовлетворённостью, которую проецируют на детей через стыд. И позже эти дети сами становятся злыми взрослыми, хотя на самом деле это лишь следствие взросления в стыде, который они так и не смогли преодолеть.

Стыд также сопровождается ощущением пустоты, вынуждающим нас подменять собственный внутренний голос чужими мнениями. Вот как описывает это Нэнси Мак-Уильямс: «Ощущая пустоту, человек заполняет её чужими мнениями, часто воображаемыми, потому что столкнуться с настоящей реакцией слишком стыдно». (2)

Где корни вины

Чувство вины может быть моральным компасом и голосом совести, когда оно присутствует в разумных дозах. Именно оно заставляет нас извиняться и является силой, которая заставляет нас нести ответственность. Но, как и стыд, вина может приобретать патологические формы.

Некоторые люди несут вину как бесконечное бремя. Многие выросли в семьях, где принято было искать виновников, где дети брали на себя вину за вещи, которые не могли контролировать.

• «Если мама расстроена, значит, я не справился».
• «Если семья несчастливая, я должен это исправить».

Такое чувство вины не ведет к позитивному результату. Оно ведёт к истощению, к тщетному стремлению угодить другим, к чувству вечного долга. «Я должен измениться и загладить свою вину перед теми, кого я обидел».

Чувство вины особенно сильно в семьях, где не умеют прощать и забывать.

Чувство вины также тяготит детей в семьях, где родители постоянно ссорятся и спорят. Ребёнок считает причиной этих ссор себя. Он чувствует вину за то, что не может прекратить ссоры между людьми, которых он так любит, — своими родителями.

Вина также несёт в себе элемент наказания. Человек либо сам наказывает себя за реальные или мнимые проступки, либо бессознательно ищет, кем быть наказанным — партнёром в отношениях, начальством на работе или даже собственными детьми.

Вот почему многим трудно говорить в терапии о родителях: кажется, что просто за сам факт этих разговоров последует какое-то неясное наказание.

Разница в размере и объёме

Стыд заставляет нас чувствовать себя маленькими и невидимыми — «если бы только я мог исчезнуть!» Вина же, напротив, делает нас значительнее — «всё это ИЗ-ЗА меня; вот какой вес и влияние я имею!»

Стыд сопровождается беспомощностью и потерей энергии, тогда как чувству вины может сопутствовать огромное количество энергии. В стыде мы чувствуем себя как дети, которые не могут на что-то повлиять и изменить. Поэтому вина считается более зрелой эмоцией. А стыд — более инфантильной, и именно поэтому взрослые чаще пытаются прикрыть его чем-то другим.

Стыд и вина при травме

Для переживших травму стыд и вина становятся ещё более тяжёлым бременем.

Посттравматический стыд заставляет людей чувствовать себя осквернёнными произошедшим. Люди, пережившие сексуальное насилие, часто говорят, что ощущают себя «грязными» или «сломанными», как будто само событие сделало их дефектными, и теперь они обязаны стыдиться этого. Габбард и др. описывают стыд как естественную реакцию на нарушение границ. (3)

Чувство вины, в свою очередь, загоняет людей в ловушку «Если бы только…»: «Если бы я только сопротивлялся сильнее». «Если бы я только предвидел это». И даже если люди логически понимают, что ни в чем не виноваты, чувство вины преследует их, словно тень, заставляя вновь и вновь пытаться исправить или искупить прошлое. Они проецируют эту фиксацию на разных людей в своей жизни, пытаясь искупить вину, компенсировать свои прошлые «прегрешения» за счет них.

Люди, пережившие травму, часто скрывают информацию об этом событии, как скрывают — от других и от себя — чувство вины и стыда, которые оно вызвало. Эти чувства напоминают им о травме, в то время как они предпочли бы об этом забыть.

По словам Уилсона и соавторов: «Избегание — распространённая защитная стратегия совладания со стыдом и травмой». (1) И хотя в краткосрочной перспективе оно может быть весьма адаптивным, в долгосрочной перспективе оно мешает людям говорить о травме и справляться с ней.

Стыд и вина при депрессии

Блатт и соавторы различают два типа депрессии. (2) Один основан на чувстве вины, другой — на чувстве стыда.

Интроективная депрессия, также называемая «меланхолической» депрессией в ранней психоаналитической литературе, характеризуется интенсивной самокритикой, чувством вины и самонаказанием. Фрейд подмечал, что люди, страдающие этой формой депрессии, направляют свои негативные эмоции внутрь и ненавидят себя гораздо сильнее, чем того требуют реальные обстоятельства. Они часто интернализируют резкие, критические голоса из своего прошлого, усваивая как данность, что они морально уродливы. Эти люди отвергают помощь и сочувствие, считая себя недостойными доброты, что ещё больше усиливает их страдания.

Анаклитическая депрессия сосредоточена на чувстве пустоты, стыда и глубоком страхе быть покинутым или отверженным. Страдающие ею борются с чувством неполноценности, одиночества и экзистенциального отчаяния, часто описывая жизнь как пустую и бессмысленную. В отличие от интроективной депрессии, движимой чувством вины, анаклитическая депрессия возникает из-за недостатка человеческого тепла и близости — и ощущения себя недостойными этого, а следовательно, отвергнутыми. Эти люди болезненно воспринимают утраты и могут буквально «разваливаться» в случае разрыва отношений. Поддержка и забота могут временно облегчить их состояние, восполнив внутреннюю пустоту и снизив стыд.

Исследования показывают (2), что, хотя интроективная и анаклитическая депрессии могут сосуществовать, первая отчетливо связана с неспособностью отпустить, горевать и прощать себя, в то время как вторая — с потребностью в отношениях и болью неудовлетворенной привязанности.

Заключение

В конечном счёте, различия между виной и стыдом сводятся к следующему:

• Чувство вины связано с действием. Стыд — с существованием.
• Вина возникает из-за наказания или угрозы наказания; стыд возникает из-за контроля, манипуляции и нарушения границ. (3)
• И стыд, и вина могут маскироваться другими эмоциями — злостью, отвращением, печалью или безразличием. И наоборот.
• При работе с чувством вины и стыда необходимо различать, какие эмоции принадлежат вам, а какие — родителям и были переданы вам в рамках семейной системы.
• Терапевтическое взаимодействие со стыдом и виной способствует уменьшению симптомов как при посттравматических состояниях, так и при депрессии.

Библиография:

1.Wilson, J. P., Drozdek, B., & Turkovic, S. (2006). Posttraumatic shame and guilt. Trauma, Violence, & Abuse,7(2), 122-141.
2. McWilliams, N. (2011).Psychoanalytic diagnosis: Understanding personality structure in the clinical process(2nd ed.). The Guilford Press.
3. Gabbard, G. O., & Lester, E. P. (1995). Boundaries and boundary violations in psychoanalysis. American Psychiatric Publishing.

Записаться ко мне в онлайн-терапию можно тут:
https://borisherzberg.com/consulting/psychology

Когда гнев или агрессия формируются и становятся главным механизмом человека, чтобы справиться со стрессами/трудностями/изменениями/горем, то такие люди не пользуются никакими другими механизмами кроме гнева. И поскольку им недоступен этот механизм и пугает их, это также означает, что и их партнерше/у нельзя горевать.

Однако, гневливых людей часто выбирает именно чувствительные люди, т.к. это дает им ощущение силы, а горевать им просто физически и психологически необходимо. Поэтому эта динамика крайне деструктивна как для горюющего партнера, так и для пары.

Гневливые партнеры постоянно одёргивают печалющихся партнёров. «Перестань плакать», «все хорошо», «другим ещё хуже», вот некоторые фразы, которые может произносить гневливый партнёр в ответ на эмоциональную уязвимость горюющего партнёра. Этим гневливый партнер табуирует проявление негативных эмоций у партнера, особенно грусти и горевания, заставляя последнего справляться с ними в одиночестве и чувствовать за них стыд.

Проблема в этой динамике заключается также в том что горевание является важным механизмом в том чтобы совершать серьёзные изменения в жизни, т.к. этот процесс является важным психологическим фактором для перехода из старого состояния в новое. Поэтому такая пара часто застревает — в прошлом/в эмоциях/в коммуникации, иногда на долгие годы, и у них может ничего не меняться в положительную сторону. При этом горюющий партнер будет ощущать себя в острой изоляции, и оба не будут испытывать достаточного удовлетворения от отношений.

_
💡 Приглашаю вас присоединиться к моей психологической онлайн группе под названием «Место силы». Группа работает с темой обретения внутренного ресурса и устойчивости, с темой отношений и с темой проживания и переработки широкого спектра чувств и эмоций. Подробности и запись на интервью.

Для примера, на конкретике. Одно из самых сложнопереносимых чувств — это чувство стыда. Нам сложно в нем признаваться не только другим, но и себе, поэтому мы стараемся пребывать в нем как можно меньше. Дело в том, что стыд несет в себе беспомощность, а мы ж люди активные и не любим это состояние. Поэтому зачастую, в качестве защитного механизма наша психика подменяет стыд, например, гневом. Злиться гораздо легче. Плюс в гневе мы назначаем виновных и достаточно их наказать, глядишь и гнев снизится (не снизится). Еще одна интересная специфика конкретно стыда, что злимся мы в нем на себя. Это я не сделал, не смог, не успел и т.д., ну и наказываем следовательно себя.

В результате, мы предстаем перед другими людьми раздраженными, неудовлетворенными, и так себя и ощущаем, и какими практиками-медитациями мы бы не занимались, чтобы снизить гнев, это не помогает. Потому что работать надо со стыдом. Но до него еще надо добраться. Поэтому *садится на пенек, поправляет бороду, хочет начать тираду про опытного и чуткого терапевта, но вместо этого засыпает*.

В статье приведены примеры из тьяжелоуй жизни как одна эмоция может прятаться за другой.

Стыд — стесняемся себя или злимся на себя или других,
Гнев — избегаем его, страх (боимся гнева), избегаем любых конфликтных ситуаций
Разочарование — рвем связи, злимся
Тревога — равнодушие или бесконечные вопросы

О чем нам это говорит? О том, что злость — это вовсе необязательно злость, это стыд может так себя проявлять. Страх говорит о том, что мы необязательно боимся, а первично злимся. Рвем контакт с кем-то и блочим? Вероятно это разочарование, преодолев которое можно было бы не расставаться с человеком. И так далее.

Если мы не понимаем своих чувств, то живем в эмоциональной запутанности, не можем установить контакт с собой (и зачастую с другими) и не можем успокоиться.

Как научиться распознавать свои чувства и выражать их? Терапия — личная или групповая.

Причины можно разделить на две категории: внешние и отношенческие. И проблема начинается тогда, когда пара относится к внешним причинам, как к отношенческим.

Примером такой путаницы может служить, когда один партнер просто тупо не высыпается, например из-за внешнего стресса, а другой думает, что его/ее разлюбили и относится к этому именно так. В результате второй пытается решить проблему через парную динамику: нам бы чаще в кафе выходить, может новое белье поможет, может разъехаться нам временно, может как-то разнообразить нашу сексуальную жизнь. В то время, как проблема лежит в стрессе, который продиктован внешними обстоятельствами. Помочь может сесть вдвоем и выработать план по изменению обстоятельств и выходу из стресса. Выработка плана вносит предсказуемость и внятность, что само по себе довольно быстро возвращает секс в пару. То есть на сексуальное желание работает поддержка партнера, который находится под влиянием сложных внешних обстоятельств.

Теперь к внутрепарной динамике потери секса. Она имеет накопительный эффект. Например, можете вспомнить, когда вы в последний раз говорили «я тебя люблю» или партнер говорил это вам? Частота этих простых фраз, как и простых действий, таких как объятия напрямую коррелирует с частотой и удовлетворением от интимной жизни. Пропадая из отношений, они уносят за собой сексуальное желание.

Третья вещь, это то, что многие из нас плохо распознают психологические состояния партнера. Мы плохо понимаем, когда партнер в депрессии, в тревоге, разочарован (но скрывает это гневом) и т.д. Эти состояния также ведут к нарушению сексуального контакта и относятся к категории психических состояний, то есть являются обстоятельствами внешними (даже если партненр говорит, что причина в парной динамике). А мы зачастую пытаемся решить их через парное пространство — сделать усилие или наоборот отдалиться, поскольку нам вообще свойственно искать в партнерах эмоционально устойчивую материнскую фигуру, которая всегда поддержит. Однако, пока не изменится психическое состояние партнера, интимное желание скорее всего не вернется.

Индивидуальная терапия в данных ситуациях помогает лучше, чем парная. И к психическому состоянию стоит относиться как к любому внешнему обстоятельству, несущему стресс, не как к тому, что надо больше залюбить. Одновременно, не надо и отдаляться. Вместе этого, как в примере выше, стоит сесть и выработать план помощи партнеру. И секс потихоньку начнет возвращаться.

Напоминаю про свой аудио курс из 12 тематических уроков «Сила отношений«, в нем есть урок на тему сексуальнсти тоже.

Депрессия действительно сопровождается грустью, поэтому связь депрессии с грустью является обычным явлением. Но это же порождает путаницу между этими двумя состояниями.

Грустить – это не то же самое, что быть в депрессии. Грусть – это естественная реакция на неблагоприятные ситуации. Она возникает, когда люди не получают желаемое или теряют что-то важное. Мы переживаем грусть посредством горевания и отпускания.

Депрессия является более сложным состоянием, которое включает другие определяющие факторы. В дополнение к непрекращающейся грусти и печали, депрессия характеризуется подавленным состоянием, апатией, отсутствием радости (ангедонией) и неспособностью даже ненадолго на чем-то сосредоточиться. Как будто ум занят чем-то другим.

Corpus Hippocraticum («Сборник Гиппократа»), классический труд, опубликованный между 500 и 400 гг. до н.э. и приписываемый Гиппократу, наряду с другими работами, служит основой для развития современной медицины и включает в себя одну из первых попыток описать депрессию с точки зрения медицины. Автор ставит страх выше печали как психотический симптом депрессии, тем самым обозначая, что страх может быть более значимым сигнификатором депрессии, чем грусть (9).

Различные исследователи, изучающие грусть, в том числе Джон Боулби, создатель теории привязанности, пришли к выводу, что грусть часто возникает в качестве реакции на потерю «любимого человека, или знакомых и любимых мест, или социальных ролей» (Bowlby, 1980). Равным образом депрессию можно связать с потерей (в прошлом или в настоящем), а также со страхом, что эта потеря повторится. Боулби описывал депрессию как «реальную потерю или страх потери родительской фигуры, временной или постоянной», и полагал, что подверженность депрессии проистекает из этих ранних подорванных привязанностей и переживаний по поводу ранней потери или покинутости.

Мы переживаем грустные события через печаль и скорбь, чтобы принять и смириться с тем, что мы не можем изменить. Горе, как правило, приходит волнами, в промежутках между которыми у человека есть время для принятия своей потери. В отличие от горя, в состоянии депрессии боль постоянна. В этом смысле депрессию можно противопоставить горю. Как говорит Нэнси Мак-Вильямс, «люди, которые переживают горе нормальным образом, как правило, не впадают в депрессию, даже если они глубоко опечалены в моменте, следующим сразу после утраты или потери» (7).

Но почему эта непрерывная грусть проявляется именно в депрессии, но не в состоянии горевания, которое мы все время от времени испытываем? Ответ может заключаться в подавленном гневе.

Основная роль гнева в депрессии давно известна психоаналитическим исследователям и клиницистам. В своей классической работе «Скорбь и меланхолия» Зигмунд Фрейд, отец-основатель психоанализа — первой разговорной терапии, рассматривал депрессию «как ненависть, обращенную против себя, после потери важного объекта любви» (1). Его близкий соратник Карл Абрахам отмечал склонность к ненависти у пациентов с депрессией, основанную на темпераменте или раннем опыте. Авторы предположили две вещи: 1) что опыт преждевременной утраты усиливает склонность к депрессии, и 2) что депрессия является результатом гнева, обращенного внутрь себя в ответ на потерю.

Меланхолическое состояние, которое исследовал Фрейд, проявлялось в ситуациях, при которых потеря связи с кем-то важным (например, с любимым человеком) таким образом влияла на людей, что они отождествляли себя с утраченным объектом и крепко держали его внутри себя. При этом они не имели возможности ни воссоединиться с объектом, ни расстаться с ним и отогревать потерю. Меланхолическая непрекращающаяся скорбь становилась их постоянным состоянием.

Однако, если в печали человек знает, что он потерял, то в депрессивном состоянии потеря часто не осознается до конца, а потому не может быть переработана. Человек фоново ощущает, что он потерял что-то чрезвычайно важное. Потерю связи с этим важным «чем-то» или «кем-то» человек начинает воспринимать как следствие его собственной неадекватности, непривлекательности или ущербности. Он чувствует себя отвергнутым, покинутым и выливает на себя злость в форме чувства стыда, а также вины самокритики за то, что его «недостатки» могли вытеснить это что-то или кого-то из его жизни, и, таким образом, он чувствует себя какими-то «испорченным».

Существует множество исследований, связывающих депрессию с гневом.

Эдит Джейкобсон (1954, 1971, 1975) предположила, что «отсутствие родительского принятия и/или эмоционального понимания может негативно повлиять на самооценку ребенка, привести к агрессии по отношению к родителям и последующему чувству вины. Агрессия по отношению к родителю также может быть обращена на самого себя. Это своеобразная защитная стратегия, призванная уберечь любимых родителей от враждебных действий» (Буш и др.).

Фридман А. С. (1970) обнаружил, что люди с диагнозом «депрессия» имели более высокие показатели по субшкале «Обида» опросника Басса-Дарки, чем люди, не страдающие депрессией. Обида определяется здесь как «вытеснение из сознания опыта враждебного аффекта» (4). Испытуемые сообщали о том, что не склонны выражать открытую вербальную агрессию, и в основном испытывают внутреннее негодование. В качестве подтверждения результатов, Беккер и Лесиак (1977) обнаружили, что у амбулаторных пациентов тяжесть депрессии коррелирует со скрытой враждебностью, включая вину, обиду, раздражительность и подозрительность, но не с открытой враждебностью.

В другом исследовании, проведенном среди коллег Фридмана, депрессивные пациенты использовали такие слова, как «горький», «расстроенный» и «угрюмый», чтобы описать свои чувства, но называли менее открыто враждебно-агрессивные чувства, такие как «бунтарский», «грубый», «жестокий» и «яростный».

В более раннем исследовании Фридмана и др. (10) людей спрашивали, допустимо ли злиться. Госпитализированные пациенты с депрессией отвечали «да» значительно реже, чем контрольная группа без депрессии. Это говорит о трудностях с принятием и выражением гнева или агрессии во время депрессии. Райли и др. (1989) в своем исследовании пришли к выводу, что «результаты […] в целом поддерживают гипотезу о том, что депрессия связана с подавлением гнева. Депрессивная группа сообщила о более высоком уровне подавления гнева, чем нормальная группа или группа ПТСР» (11).

В другом исследовании, проведенном Келнер, Хернандез, Патак (1992), 100 участникам, у которых была диагностирована депрессия, были предложены опросники, включающие 150 вопросов об их состоянии, включая чувство гнева. Во всех четырех группах депрессия являлась следствием сдерживаемого гнева для обоих полов.

Усугубление внутренней враждебности, выражающейся в желании принести боль или наказать себя, сопровождалось усугублением депрессии (Блэкберн и др. 1979; Майо 1978, Фридман 1970).

Другое интересное исследование, проведенное Голдманом и Хаага (1995), выявило связь между гневом и страхом при депрессии. Исследователи сообщили, что, по сравнению с субъектами, не страдающими депрессией, депрессивные субъекты выражают больше гнева по отношению к близким членам семьи, включая своих супругов и детей, чем по отношению к другим людям. Этот вывод кажется правдоподобным, учитывая высокий уровень супружеских конфликтов в парах, в которых есть партнер, страдающий депрессией (Шмалинг и Джакобсон, 1990). При этом страх выразить гнев по отношению к другим людям (не близким) четко коррелировал с подавлением гнева из-за страха последствий.

Аллан и Гилберт 2002 продемонстрировали, что депрессивные индивиды сильнее контролируют и подавляют свой гнев, когда имеют дело с человеком, который имеет более высокий статус. В то время как в сторону менее уважаемых людей они позволяют себе проявлять больше открытой враждебности. (12).

Выводы, сделанные в вышеупомянутом исследовании, были дополнительно подтверждены Броди и др. (1999), которые продемонстрировали, что, по сравнению с контрольной группой, никогда не страдавшей депрессией, выздоровевшие пациенты с депрессией сообщали о подавлении своего гнева из страха ранить других людей. Авторы предположили, что ингибиция гнева может играть причинно-следственную роль в рецидиве депрессии.

Эти результаты связывают как гнев, так и страх его выражения, заставляя депрессивных людей подавлять свой гнев из-за страха. Таким образом, роль подавленного гнева при депрессивных состояниях представляется решающей.

Когда мы подменяем гнев печалью, может возникнуть недопонимание. Кастель (2016) указывает на путаницу связанную с этими понятиями:

«Сам факт того, что мы говорим кому-то: «Ты меня огорчаешь», часто выражает не столько печаль, сколько гнев и обиду. И притом мы можем плакать от душевной боли, когда кричим любимому человеку: «Я так тебя ненавижу». С психологической точки зрения, печаль часто сознательно переживается как внутренняя ярость, которую нельзя показывать публике; По той же аналогии, когда гнев не находит выхода полностью, он обычно превращается в горе и чувство беспомощности. Противопоставление внутренних и внешних чувств часто является выражением аффективных состояний, ограниченных представлениями о приемлемом поведении в обществе. Возбужденные и агрессивные дети на самом деле могут быть печальными, в то время как пассивные или покорные женщины внутренне охвачены яростью» (2).

Многие исследователи, такие как Ариети, Бемпорад и Боулби, связывают депрессию с печалью. Однако в данном случае печаль не перерабатывается корректно, а потому не может завершиться. Подавленный гнев вместе со страхом его выражения и отсутствием знаний или положительного опыта о том, как выражать гнев конструктивно, может играть решающую роль в препятствовании процессу скорби, чтобы в конечном итоге избавиться от печали и симптомов депрессии.

Очевидно, что вывод, вытекающий из вышеупомянутого исследования, заключается в том, что, имея дело с депрессией как на личном, так и на терапевтическом уровне, мы должны учитывать возможность наличия подавленного гнева и вооружать себя и наших клиентов инструментами для того, чтобы обнаружить и выразить его конструктивно. Существует множество техник работы с гневом, в зависимости от терапевтического подхода. Здесь я хотел бы подчеркнуть рекомендацию Нэнси Мак-Вильямс (2011). Она предлагает людям, страдающим депрессией, проходить длительную терапию или терапию без даты окончания, а не заранее установленное количество сеансов. Если у таких людей будет достаточно времени, чтобы распознать свой гнев в терапевтической среде, они смогут справиться с ним. Как утверждает Мак-Вильямс:

«[Депрессивные клиенты] должны знать, что их гнев из-за того, что их бросили, не разрушил [терапевтические] отношения, и что их [эмоциональный] голод не оттолкнул терапевта навсегда… Лечение, которое ограничено определенным количеством сеансов, может обеспечить долгожданное утешение во время болезненного эпизода клинической депрессии, но ограниченный по времени опыт может быть в конечном итоге бессознательно воспринят депрессивным человеком как еще одно доказательство того, что он не может поддерживать привязанности» (7).

Распознавание подавленного гнева в депрессивном состоянии, обучение клиента его конструктивному выражению с помощью терапевтической среды и преодоление страха потерять важные отношения из-за гнева могут быть полезными стратегиями, помогающими облегчить симптомы депрессии.

Проверить подойдет ли вам индивидуальная или парная онлайн терапия c Борисом. https://borisherzberg.com/consulting/psychology

Литература:

1. Фрейд С. (1917). Скорбь и меланхолия. Стандартное издание полного собрания психологических трудов Зигмунда Фрейда, том XIV (1914-1916).

2. Кастель,.-Х. (2016). Утрата, тяжелая утрата, траур и меланхолия: концептуальный очерк в защиту некоторых психоаналитических взглядов. В печали или депрессии? (стр. 109-119).

3. Пайнули Н., Шаран. и Матту С. К. (2004). Связь гнева и приступов гнева с депрессией. Европейский архив психиатрии и клинической неврологии, 255(4), 215–222.

4. Фридман, А. С. (1970). Факторы враждебности и клиническое улучшение у пациентов с депрессией. Архив общей психиатрии, 23(6), 524.

5. ГОЛДМАН, Л., И ХААГА, Д. А. Ф. (1995). Депрессия, переживание и выражение гнева в супружеских и других отношениях. Журнал нервных и психических заболеваний, 183 (8), 505-509.

6. Буш Ф.Н. (2009). Гнев и депрессия. Успехи в психиатрическом лечении, 15(4):271-278.

7. Мак-Вильямс, Нэнси. (2011). Психоаналитическая диагностика: понимание структуры личности в клиническом процессе (2-е изд.). ISBN 978-1-60918-494-0.

8. Келлнер Р., Эрнандес Д. и Патхак Д. (1992). Самооценка подавленного гнева, соматизации и депрессии. Психотерапия и психосоматика, 57(3), 102–107.

9. Аццоне, Паоло. Депрессия как психоаналитическая проблема. Издательство Университета Америки, 2012.

10. Фридман А.С., Граник С. Заметка о гневе и агрессии в пожилом возрасте. J Geront 18:283-285, 1963.

11. РАЙЛИ, У. Т., ТРЕЙБЕР, Ф. А., И ВУДС, М. Г. (1989). Гнев и враждебность при депрессии. Журнал нервных и психических заболеваний, 177(11), 668–674.

12. Аллан, С., и Гилберт,. (2002). Гнев и выражение гнева по отношению к восприятию социального ранга, заманчивость в ловушку и депрессивные симптомы. Личность и индивидуальные различия, 32(3), 551–565.

Когда человек внезапно для себя осознает, что находится в тяжелой эмоциональной зависимости в отношениях — подчеркну: не просто отдаленно понимает, а осознает, что это про него — у него/ее возникают 2 возможные реакции.

Первая ужас и желание забыть это немедленно, т.к. это осознание своей собственной несвободы очень тяжелое. Человек выбирает оставаться в той же ситуации, что и был с той разницией, что он уже не там, где был, т.к. фарш осознаний повернуть назад невозможно и человек все же начинает думать о своих отношениях и смотреть на свою ситуацию под новым углом.

Вторая реакция, это опять же через ужас осознания начать возвращать себе свободу. Свободу внутреннюю, поэтому это не означает расставаться, а означает отделяться. Или как писал Юнг — индивидуироваться и сепарироваться.

Есть третья реакция, суета и тревога, т.к. при мысли, что человек потенциально может разорвать зависимость вызывает опять же (простите, но что делать) ужас того, что я буду делать сам/а и как буду дальше жить, если таки из завиисмости выйду.

Вместе с этим, пожалуй, осознание выхода из созависимости и переиначивание своих отношений несет мало с чем сравнивое удовлетворение. Это реально напоминает радость ребенка, когда он сначала научается ползать, потом встает на ножки, потом может сам кормить себя ложечкой. Это удивление в глазах — а что так можно было на самом деле? — стоит многого и открывает многие внутренние возможности, а с ними и возможности внешние. Работа с созависимостью не быстрая. Однако, это работа в ходе которой человек взрослеет и научается различать зависимость нормальную и здоровую от зависимости нездоровой и держаться от второй подальше.

Если вам важно и нужно поработать с темой созависимости и эмоциональной регуляцией в отношениях, напишите в личку или оставьте заявку на сайте в разделе «психологическое консультирование». Я начал работать с этой темой в новом формате, который очень подходит конкретно для этого запроса.

Присоединяйтесь к боту в телеграме «Как преодолеть эмоциональную зависимость и тревогу» и смотрите вебинары.

Проверить подойдет ли вам или вашим знакомым онлайн терапия с Борисом. https://borisherzberg.com/consulting/psychology