Ко мне часто приходят взрослые люди, которые выросли в семьях, где о них буквально «заботились без остановки». И они сами не понимают, почему во взрослой жизни им так сложно думать о других, уступать, слышать чужие потребности. Они растеряны. По идее они должны быть счастливы в жизни, а их переполняет ярость.

Вот как чрезмерная забота оставляет негативный отпечаток на взрослую жизнь и личные отношения.

Детям, которых боготворят, не ставят границы и чрезмерно заботятся, никто не объясняет, что мир состоит из других людей тоже.

Один мужчина возраста сорока лет искренне не понимал: «Я всегда получал то, что хотел. А сейчас не понимаю, почему жена от меня уходит. Ведь я её люблю». И он никак не был монстром. Просто в отношениях его научили не замечать других, потому что родители в детстве всегда замечали только его. Родители не озвучивали свои потребности, не учили ребенка эмоциональному интеллекту через то, что делились, что сами чего-то боятся, стыдятся, злятся на что-то. Так что он, естественно, не замечал и не слышал жену.

Его любили и он научился любить. Но помимо любви, ребенок рос в стерильной лаборатории, где чувства были не поняты и не идентифицированы. Следовательно, их не было. Чем по-вашему заполняется эта пустота? Яростью.

Когда ты залюбленный ребенок, осознавать это негативное влияние больно и поначалу восстаешь против него всем нутром. Обвинять родителей, вроде, не в чем. Они ж не ненавидели, не абьюзили, а искренне любили. Потом ты и сам становишься таким родителем: любишь своего ребенка всем сердцем, даешь ему все, учишься игнорировать свои взрослые потребности в угоду настоящим или мнимым потребностям ребенка. Кстати, фраза «мы не разводимся из-за детей» (хотя несчастны в браке и ничего не можем изменить) — она именно про это.

В таких семьях часто звучат еще такие фразы:

— Я же всё для тебя!» — любовь это или манипуляция жертвой себя?
— «Мы с сыном» про взрослого мужчину — любовь это или и отсутствие границ между двумя людьми?
— «Главное, чтобы ты был счастлив» — любовь это или давление: твое несчастье — это моя катастрофа?
— «Я живу ради детей» — любовь это или груз на всю жизнь?
— «Ты у меня особенный» — любовь это или нарциссическая установка, что мир тебе должен?

Дело в том, что за залюбленностью стоит не любовь, а страхи.

Первый страх: родитель боится, что «недодает». Что ребенок вырастет и скажет: меня не любили, мне не хватало. Этот страх толкает давать все и сразу, предугадывать каждое желание, убирать любое препятствие. Всегда вставать на сторону ребенка в конфликте, даже если он не прав. Конфронтировать с мужем или женой, чтобы защитить ребенка, вместо того, чтобы объединиться в едином родительском посыле. Ребенок в итоге никогда не сталкивается с отказом, с ожиданием, с усилием. Его эмпатия просто не развивается, потому что не было повода. Это закладывает фундамент эгоистичности.

Второй страх: родитель сам тревожный, чувствует вину, кстати совсем необязательно к ребенку, а например к своим родителям. Когда родители недовольны ребенком, он может развивать чувство вины к ним, даже если они объективно неправы. Эту вину он компенсирует любовью в огромных дозах уже своему ребенку. Любовь становится способом справиться с собственной болью и репарацией, расплатой за свои «огрехи», а не настоящим контактом с ребенком. Ребенок это чувствует, но не понимает. Он привыкает быть центром, вокруг которого все вращается и стороной, принимающей репарацию.

Что с этим делать?

Легитимизировать потребность в терапии, если вы были перелюбленным ребенком. Вам НЕ кажется, что у вас ярость и пустота — так и есть! Вы можете нуждаться в терапии ничуть не меньше тех, кого в детстве унижали и абьюзили. С той разницей, что они замечают свою потребность в помощи, а вы — нет. Далее, развивать навык распознавания эмоций и потребностей — своих и чужих. Работа с наиболее острыми эмоциями: с гневом, виной, стыдом. Это то, что мы делаем в терапии.

И главное: страхи переходят по наследству. Если у ваших родителей любовь была неотделима от страха, эти чувства у вас, скорее всего, тоже слеплены. Разлепить их — это и есть наша работа, чтобы вашим детям досталась уже другая история.

Предлагаю вам подумать: есть ли у вас чувство, что в вашем детстве вас, конечно любили, но как-то «странно»? Что от родительской любви было возможно тепло, но «неуютно»?

Если вам нужно пообщаться о себе, оставьте заявку, и мы созвонимся.

Один из признаков того, что вы выросли с родителями-нарциссами, — это то, что вам никогда не позволяли думать, что с ними или их методами воспитания что-то не так. Единственный допустимый вывод заключался в том, что проблема в вас.

Неудивительно, что дети, выросшие с такой установкой, часто несут во взрослую жизнь тяжёлую смесь стыда, неопределённого чувства вины и гнева, который они научились подавлять.

Будучи ребенком нарциссических родителей, вы можете добиваться больших успехов, но при этом чувствовать пустоту. Отношения нередко кажутся либо холодными и пустыми, либо запутанными: будто вы постоянно сдаёте экзамен на полезность или ждёте, когда вас «разоблачат». И за всем этим, если внимательно прислушаетесь, где-то в глубине себя вы  уловите тихий, но навязчивый гул тревоги.

Кто такой нарциссический родитель на самом деле

Сегодня слово «нарцисс» используется слишком широко. Но в данном случае речь идёт о вполне конкретной модели поведения, которую исследователи описывают как форму «патологического родительства», при которой родитель рассматривает ребёнка как «естественное продолжение самого себя» (Mahoney, Rickspoone, & Hull, 2016).

В основе такого поведения часто лежит глубокая неуверенность. Для нарциссических родителей характерно хрупкое чувство собственной ценности и глубокое чувство стыда. Парадоксально, но они сильно зависят от внешних источников поддержки — им нужно что-то или кто-то, чтобы удерживать шаткое ощущение собственной значимости. И этим «кем-то» нередко становится ребёнок.

Для такого родителя ребёнок — не отдельная личность со своим внутренним миром. Он воспринимается одним из трёх способов:

—как буквальное продолжение родителя, словно дополнительная конечность;
—как «функция», задача которой — демонстрировать успех и повышать статус родителя;
—как полуодушевлённый объект, призванный регулировать родительскую самооценку.

Ребёнку отводится «строго определенная роль в этом воображаемом мире». И если он её не выполняет, это вызывает у родителя раздражение и презрение, а реакции могут становиться эмоциональными, агрессивными или непредсказуемыми. Такая схема предоставляет «право принимать решения только одной стороне» — конечно же, родителю. (Mahoney et al., 2016)

Правила нарциссических родителей

Нарциссические родители придерживаются набора негласных правил, которые ребёнок должен выучить и к которым обязан приспособиться.

Первое правило — контроль.

Послание звучит так: «Я точно знаю, каким ты должен быть. Теперь соответствуй этому образу».

Например, ребёнок может тянуться к искусству, но его направляют исключительно в математику, потому что в родительском сценарии он должен стать академиком. При этом печаль ребёнка  будут называть «чрезмерной чувствительностью», а гнев — «неуважением», тем самым внушая ребенку, что его подлинные чувства — это недостатки, которые нужно исправить.

Второе правило — стыд.

«Если ты выйдешь за рамки придуманного мною образа, я заставлю тебя почувствовать себя ничтожным и неправильным».

Это проявляется в унизительных разговорах, нарушении личных границ или атмосфере постоянного осуждения. Например, родитель может начать высмеивать выбранный ребенком наряд перед гостями, долго обсуждать его какую-то «ошибку» или заводить навязчивые, неуместные для возраста беседы о сексуальности или семейных тайнах.

Третье правило — любовь с условиями.

В качестве наказания ребенок может быть лишен родительского тепла и внимания. Родитель начинает игнорировать ребёнка, замолкает, отстраняется. Иногда он критикует друзей ребёнка, чтобы сузить его мир и сделать его полностью зависимым от семьи.

Четвёртое правило — эмоциональная доступность по требованию.

Ребёнок должен быть рядом, когда родителю это нужно. Но когда поддержка требуется самому ребёнку, родитель часто оказывается недоступен.

Например, родитель требует бесконечных телефонных разговоров независимо от обстоятельств или вторгается в жизнь уже взрослого ребёнка — без приглашения, без уважения к границам: роется в шкафу или читает личные записи.

Что чувствует ребёнок

Со временем вы учитесь отвечать на вопросы родителей, а не на свои собственные.

Если кто-то спрашивает вас: «Чего ты хочешь? Что ты чувствуешь?» — внутри могут возникать помехи, как на не настроенной радиостанции.

Формируются внутренние убеждения:

«Думать о себе — эгоизм» и «Я несу ответственность за то, как чувствуют себя другие люди».

Если нарциссическое пренебрежение продолжается годами, оно может привести к тому, что специалисты называют «кумулятивной травмой развития» (1). Это глубинная травма — нарциссическая рана, несущая послание о вашей фундаментальной незначительности.

Когда ребёнку дают почувствовать, что он не нужен, причём делает это человек, который должен о нём заботиться, внутри возникает сильнейший, почти уничтожающий страх. Эта травма закрепляется хроническим стыдом — за свои потребности или даже за само существование.

Исследователи отмечают, что дети в такой среде могут испытывать «разрушение самосознания» и «процесс деперсонализации», которые разрушают способность ощущать себя настоящим, живым человеком (1).

Как ребёнок приспосабливается

Чтобы выжить, дети обычно находят себе определённую роль. Это стратегии выживания, а не сознательный выбор.

Первая стратегия — идентификация.

Внутреннее решение звучит так: «Я стану таким, как ты» («ты» в данном случае — это твой родитель, твой партнер, твой друг или твой начальник). Или же: «Я стану именно тем человеком, каким ты хочешь меня видеть».

Вторая стратегия — подчинение (её иногда называют ко-нарциссизмом).

Ребёнок думает: «Я буду тихим фоном. Я соглашусь. Я буду угождать. Я исчезну — только не отвергай меня».

Так формируются взрослые, сильно ориентированные на других людей, с размытым представлением о себе. Элис Миллер назвала это «патологической заботой», когда ребенок «посвящает себя предугадыванию и сопереживанию эмоций родителей и других, вместе с тем подавляя развитие и выражение собственных чувств и потребностей» (цитируется по Mahoney et al., 2016).

Третья стратегия — бунт.

Подростковый, сложный период бунтарства — обычное явление. Но зачастую это всего лишь ещё одна форма скрытого подчинения. Вся ваша энергия по-прежнему сосредоточена вокруг родителя — только в форме сопротивления. Вы всё ещё не свободны: ваша жизнь определяется борьбой.

Во взрослой жизни эти способы адаптации превращаются в устойчивые жизненные сценарии. Вы можете снова и снова оказываться в отношениях, где играете роль полезного человека, спасателя, того, кто всегда виноват и первым извиняется. Конфликты пугают вас, потому что ощущаются как угроза самому существованию.

Или появляется мучительное чувство пустоты — будто вы играете роль в собственной жизни. Вы чувствуете себя не собой, а скорее объектом для «потребления и удовлетворения потребностей других» (1). И вы испытываете необходимость постоянно доказывать, что чего-то стоите.

Как найти выход

Главная задача взрослого ребёнка нарциссических родителей — научиться быть собой и жить без постоянной адаптации. То есть перестать растворяться в других людях, играть роль спасателя или служить в качестве человека-функции.

Этот путь начинается с самопознания — с поиска настоящего «я», а не той личности, которую навязывали или формировали родители.

Конечная цель — «восстановление себя» (1): исцеление от хронического стыда, утраченного голоса и разрушенных чувств. Это путь к себе на фоне родительских ожиданий, которые видели в вас лишь продолжение их самих. Этот путь требует смелости признать свою боль и позволить себе почувствовать собственный гнев.

Для некоторых людей первыми здоровыми отношениями в жизни становится психотерапия. Для других путь может выглядеть иначе. Но для всех он включает одно и то же действие: уход от правил и ожиданий нарциссических родителей — и возвращение к себе, к собственной подлинной личности.

Если вам актуальна статья, почитайте о терапии для взрослых детей нарциссических родителей и оставляйте заявку на вводный звонок, чтобы обсудить подойдет ли вам терапия со мной.

Библиография:

Mahoney, D. M., Rickspoone, L., & Hull, J. C. (2016). “Narcissism, Parenting, Complex Trauma: The Emotional Consequences Created for Children by Narcissistic Parents.” The Practitioner Scholar: Journal of Counseling and Professional Psychology, 5, 45-59.

Одна женщина написала мне: «Когда я маленькая плакала и говорила что мне обидно, мать говорила: не придумывай, ты просто голодная, иди поешь…»

Понимаете, откуда у нас берутся пищевые расстройства?

Можно бесконечно идти в диеты, но если причина глубже и раньше зародилась, то это помогает очень ограниченно. Кстати, часто в длительной терапии женщины худеют и начинают выглядеть лучше. Как это работает? То, что лежало раньше камнем, перестает так давить. Буквально уходит лишний груз сначала с души, а потом с тела и распрямляется кожа.

А теперь давайте свяжем эту историю с тем, как устроена дисфункциональная семья. Ведь привычка «заедать» обиду или не различать свои истинные чувства растёт именно из такой почвы. Об этом пишет Клаудия Блэк в книге «Со мной этого никогда не случится».

В дисфункциональной семье трудным считается не тот, кто ведёт себя плохо. А тот, кто не соглашается с искажённой нормой вранья.

Дисфункциональная семья держится на фасаде нормальности. Пока все молчат, система кажется стабильной, но это стабильность кладбища и такое же влияние кладбища она оказывает на детей. Например, семья может обедать в полной тишине, пока отец находится в алкогольном забытьи в соседней комнате. Если ребенок решится спросить «почему папа спит на полу», он мгновенно становится разрушителем спокойствия и мнимой семейной гармонии.

Главное преступление у такой семьи — это правда, а главный закон: не говори. Любая попытка ребенка назвать вещи своими именами воспринимается как предательство. Ребёнок, который отказывается верить, что «у папы просто болит голова», а не «сначала он орал матом, а сейчас лежит в неестественной позе и вообще непонятно дышит ли», объявляется жестоким и неблагодарным. Ему запрещают быть честным и запрещают искать ответ на тревогу. «Иди поешь», или «Иди поиграй» это ж легче. Отвлекись от реальности.

Понятно, что в такой семье бунт является единственным честным языком выражения протеста. Т.н. «трудный» ребёнок своим поведением транслирует реальное состояние семьи. Именно поэтому он становится козлом отпущения. Подросток начинает прогуливать школу, и родители с облегчением объединяются против него: проблема в нём! Система выдыхает — с ними всё порядке, это ребёнок трудный! Ребёнок берёт на себя чужую вину.

Если же ребенок становится идеально послушным, то он также становится заложником сбитых семейных ценностей. Он идеально учится и моет посуду, чтобы мама не расстраивалась, но он не послушный. Он просто пытается выжить в хаосе. Когда девочка девяти лет составляет график покупок и убирает за взрослыми, она делает это, потому что кто-то другой должен и не делает. Более того, если она расслабится, семья объявит ее «предателем». Поэтому внутри себя она боится расслабиться даже на минуту. Угадайте, чем она будет снимать это напряжение? Едой, сладким, болезнями и т.д.

Если в детстве в вашем семье вас что-то сильно не устраивало, но вы были вынуждены молчать и приспосабливаться, то цена у этого — потеря способности чувствовать и доверять себе. Ребенок проглатывает несбывшиеся обещания и говорит себе: «Ничего страшного, я и не хотел особо (любви/тепла/надежности и т.д.)». Боль подавлена. Система довольна. Ребёнок учится предавать себя.

Вернёмся к еде и телу.

Когда ребёнку вместо «мне обидно» внушают «ты просто голодная», он учится не доверять своим чувствам. Он перестаёт отличать душевный голод от физического. И вырастает во взрослого, который в моменте стресса автоматически идёт к холодильнику, потому что другой легальный способ получить утешение ему просто не знаком.

Одно из преимуществ терапии заключается в том, что человек начинает различать и понимать свои истинные потребности и истинные чувства, начинает верить сам себе. Все эти истории про волшебные таблетки и быстрые системы помощи в данном случае не работают. Для этого нужно время. Но именно для таких людей долгосрочная терапия становится местом большого удовлетворения: они себя в ней слышат, понимают, не боятся наказания (наконец-то) и главное — научаются относиться к себе без использования.

Если хотите поработать со мной в рамках терапии, можете оставить заявку на 20-мин ознакомительный звонок на моей терапевтической страничке.

Психологи Джудит Гир и Давид Алмейда опубликовали в 2016 исследование на основе наблюдения за 1800 парами в течение 10 лет.

Они выяснили, что отсутствие совместного планирования увеличивает вероятность развода на 19%, независимо от уровня счастья в браке. Пары разводятся, даже если им было хорошо вместе, если они не говорят о будущем.

Вот почему в отношениях так важно делать будущее темой совместного разговора.

Будущее — это клей. Мозг устроен таким образом, что отношения ощущаются живыми, пока они куда-то движутся. Когда у вас есть общий план, будь-то поездка, ремонт, ребенок, переезд, это становится не просто целью, а рождает биологический сигнал: «мы с тобой одно целое». И наоборот, когда планов нет, мозг незаметно начинает воспринимать партнера как соседа по квартире.

Ветер в спину. Большинство распавшихся пар не помнят момента, когда всё сломалось. Просто потому что его не было. Авторы называют это «relationship drift», а именно — постепенное расхождение без явных конфликтов, измен или катастроф. Просто однажды оказывается, что у каждого свой горизонт, а общего больше нет.

«Нам и так хорошо». Удовлетворенность браком и нежелание что-либо менять часто маскирует отсутствие вектора. Паре привычно так, как есть, и именно поэтому никто из вас не замечает, что последний общий план был три года назад. Комфорт становится анестезией. Так человек просыпается в 47 лет и понимает, что они с партнером давно живут параллельно. «Хорошо» есть, а любви нет.

Планирование — это форма любви. Когда вы строите планы с человеком, вы делаете ставку на него в будущем, и это мощнейший сигнал привязанности: он сильней любых слов.

Пары, которые регулярно обсуждают даже небольшое общее будущее, например отпуск через полгода, что будем делать на новый год — активируют механизм «мы». Без этого механизма отношения существуют только в прошлом и настоящем. А это очень хрупкая конструкция.

Асимметрия горизонтов. Представьте, что один хочет переехать, другой — остаться. Один думает о смене карьеры, другой о стабильности. Пока это обсуждается — это нормальное напряжение живых отношений, без которого парность невозможна. Однако, когда вы перестаете это обсуждать, каждый начинает планировать молча, в одиночку. И в какой-то момент оказывается, что планы несовместимы. Развод в таких парах выглядит внезапным, но на самом деле он зрел годами в тишине.

Дети как последний общий проект. Исследователи заметили закономерность: всплеск разводов после 45 часто совпадает с взрослением детей. Пока дети росли — они и были общим планом. Школа, секции, поступление в институт. Когда дети уходят в свою жизнь, то выясняется, что общего проекта больше нет. И вопрос «а что теперь мы?» многие пары задают впервые за двадцать лет, после 45.

Вот один вопрос, на который я предлагаю ответить уже сегодня вместе с мужем/женой: «Чего мы хотим через три года?» Он звучит банально, однако большинство пар не могут на него ответить синхронно и поэтому не задают его друг другу, боясь, что планы не совпадут.

Расхождение в ответах — не повод для паники, а повод для разговора, которого давно не было.

Часть 2. Почему молчание в отношениях вредоносней скандала

Джон Готтман, психолог Вашингтонского университета, наблюдал за сотнями пар в течение 20 лет. Он записывал их разговоры, замерял физиологию, отслеживал судьбу каждой пары и в итоге научился предсказывать развод с точностью 94%.

Одним из главных выводов Готтмана стало то, что пары, которые полностью избегают конфликтов, разводятся не реже тех, кто ссорится. Все потому что конфликт не является угрозой отношений. Угрозой для отношений является избегание конфликтов и ссор.

Три типа пар. Готтман выделил три устойчивые модели внутри пар: волатильные (пары спорят открыто, но с уважением и юмором), валидирующие (обсуждают разногласия спокойно, ищут компромисс) и избегающие (обходят острые темы, делают вид, что всё нормально). Первые два типа решения конфликтов — устойчивы. Третий — нет.

Есть еще 4-ый вид конфликта: где пары ссорятся и ни к чему не приходят. Конфликты повторяются и становятся все более агрессивными. В этом случае очень рекомендуется терапия, чтобы был третий беспристрастный человек, который помог бы модерировать конфликт.

Молчание не сохраняет мир — оно его просто надолго консервирует. Когда партнёры годами обходят неудобные темы, например деньги, секс, усталость, отношения с родителями, несбывшиеся ожидания, то каждая замолчанная тема никуда не уходит. Она остается в парном пространстве и негативно фонит.

Снаружи вроде тихо, однако внутри накапливается то, что Готтман называл «флудом», а именно хроническое фоновое раздражение, которое человек научился не показывать. Куда он его пойдет показывать, как вы думаете? Где он будет его сбрасывать? Вот-вот. Именно так рождаются измены.

«Не хочу портить вечер», «Я не обижаюсь», «Я не хочу ссориться», «Да ладно, это ерунда» — вот лишь несколько фраз-маркеров избегания выяснения отношений. За ними стоит страх реакции партнёра или убеждение, что говорить бесполезно. Однако, если вы так думаете, вы консервируете конфликт и как следствие, не даете пробиться близости. Так вы избегаете откровенности в тяжелых темах и дрейфуете друг от друга.

Контакт важнее комфорта. Готтман обнаружил, что пары, которые умеют ссориться — то есть выражать недовольство без атаки на личность, говорить о своих чувствах, говорить языком Я вместо ТЫ — восстанавливаются быстрее и чувствуют себя ближе после конфликта, чем до него.

Потому что конфликт, пройденный вместе, создаёт опыт: мы можем не соглашаться и оставаться вместе. Мы можем пройти кризисную ситуацию вместе, как пара.

Избегание тем, потому что они эмоционально насыщенны, указывает не на отсутствие этих тем, а на их присутствие в другой форме: в дистанции, в раздражении, в ощущении, что вы живёте рядом, но не вместе. Поэтому ключ в том, чтоб учиться ссориться, и тут парная терапия вам в помощь.

Часть 3. Почему «спасибо» сохраняет брак лучше, чем «я тебя люблю»

«Зачем говорить, что я его ценю? Он же видит, что я рядом», «Она и так знает, что я её ценю. Мы 10 лет вместе», «Ну я же не ушёл — это и есть любовь».

Сара Алгоэ, психолог университета Северной Каролины, на протяжении нескольких недель наблюдала за 77 парами в обычной жизни, в их самые обычные будни. Она отслеживала, как партнёры замечают и выражают благодарность друг другу.

Результат оказался неожиданным даже для исследователей: ощущение, что тебя ценят, предсказывало устойчивость брака сильнее, чем уровень любви, сексуальная совместимость и общие ценности. Не «я тебя люблю» раз в день. А «я вижу, что ты делаешь для меня и благодарен/на тебе за это» — каждый день.

Почему мы перестаём это замечать? Мозг быстро привыкает к хорошему и считает это новой нормой. Это называется «гедонистической адаптацией». Партнёр делает что-то хорошее сто раз и мы перестаём это видеть. Мозг попросту перестаёт тратить ресурсы на то, что стало фоном. Таким образом, живой человек рядом, который предпринимает усилия и старается, превращается для вас в функцию.

«Ну да, он/а сделал Х. Он/а всегда так делает…» — это самый настоящий сигнал тревоги. Эта фраза сигнализирует о том, что из вашего парного поля исчезла благодарность. «Всегда» означает, что вы перестали видеть его в этом действии.

Благодарность скорее ближе не к вежливости, а к биохимии. Когда человек чувствует, что его усилия замечены, происходит реальный выброс окситоцина и дофамина.

Алгоэ назвала это «циклом отзывчивости»: ты замечаешь — говоришь ему/ей — партнёр чувствует благодарность — вкладывается еще больше — есть что замечать.

Масштаб тут абсолютно не важен, а важна регулярность. «Спасибо, что приготовил/а, сходил/а, не забыл/а» каждый день работает лучше, чем «ты лучший муж, вот тебе огромный подарок на день рождения» или «ты лучшая жена, как хорошо, что есть 8 марта, чтоб я об этом вспомнил!»

Почему мы перестаём произносить благодарности вслух? Потому что «он и так знает», «это же его обязанность в браке», «как-то странно благодарить её за бытовое», «некогда, потом скажу».

Однако когда забота воспринимается как должное, она начинает ощущаться так и тем, кто её даёт, и становится не активным актом любви, а обязанностью, которую легко саботировать. Человек перестаёт вкладываться — и не потому что разлюбил, а потому что контакт пропал. Вкладываться незачем.

Контакт важнее комфорта. «Ты позаботился обо мне сегодня, и я это заметил/а» — эта фраза улучшает отношения больше, чем подарки, путешествия и романтические ужины вместе взятые. Она передает сигнал: ты важен. И её очень важно использовать с регулярностью.

Благодарность в отношениях часто становится фоновой, но это не означает, что она исчезла. Это значит, что её надо достать из фона и поместить на кончик языка. Иначе благодарность и ценность забываются и перестают существовать в парном пространстве.

Поэтому ключ — учиться замечать, что хорошего делает ваш партнер, и говорить об этом ему/ей вслух. Это, кстати, важная часть парной терапии — не только говорить о решении проблем, но и замечать и усиливать хорошее.

Если чувствуете, что в отношениях что-то важное надо исправить, оставляйте заявку на индивидуальную или парную терапию.

Ну а как еще, не про колбасу же им спорить.

Юнг считал сны откровением трансцендентной мудрости: «коллективное бессознательное и вся мудрость мира говорит с нами через них!», писал он.
Однако Фромм парировал: «сны — это наши собственные мысли, ставшие более глубокими мысле-чувствами в отсутствие дневных забот, приходящие к нам через символы».

Юнг вспотел. «Коллега, вы же не будете спорить, что бессознательный разум, приходящий извне, проявляет проницательность и целеустремленность, превосходящие сознательную проницательность?»

«Пфф, еще как буду», ответил Фромм, «Днем на нас влияет культурный шум: реклама, пропаганда, среда, общественные и информационные манипуляции, которые оглупляют нас. Во сне же, оказавшись наедине со своими истинными чувствами и освободившись от внешнего давления, мы становимся способны на гораздо более глубокие, честные и интеллектуально совершенные суждения, чем днем. Мы слышим настоящих себя.»

«Знаете, коллега», не сдавался Юнг, «сны — это как деньги, полученные в подарок. Вы, конечно, можете называть их своими, но должны благодарить того «благодетеля», который вам их дал. Так и сны были даны вам как откровение свыше. Довольно высокомерно с вашей стороны считать, что вы сами, вне контекста коллективного бессознательного увидели во сне такие сложные ментальные конструкции.»

«Природа бессознательного», не сумнявшись отвечал Фромм, «это никакое не мистическое хранилище коллективно унаследованного опыта. Бессознательное — это просто психический опыт в состоянии существования, когда мы отключены от внешнего мира и сосредоточены на самопознании, а не на действии. Расслабься, отдайся сну, и твои рациональные способности наконец-то получают возможность работать в полную силу».

Юнг улыбнулся и раскурил трубку.

Фромм продолжил. Я расскажу вам про своего пациента. Вам понравится. Ко мне в анализ пришел интеллектуальный молодой человек с депрессией и постоянным чувством тревоги. В жизни он внешне очень успешен, но внутри он страдал от постоянных колебаний между бунтарством, несогласием и подчинением своему начальнику. Важно отметить, что он был страстным и убежденным антинацистом, покинувшим Германию до войны именно из-за неприятия гитлеpoвскoго режима.

И вот спустя какое-то время после начала анализа ему снится, что он сидит, с кем бы вы думали — с Гитлеpoм! — и ведет приятную, интересную беседу. Во сне он находит этого не слишком милого собеседника «очаровательным» и чувствует огромную гордость от того, что диктатор слушает его с большим вниманием. При этом, проснувшись, он не помнит ни одного слова из их разговора. Надо ли говорить, что пациент проснулся в холодном поту?

Что мы увидели, когда стали разбирать сон? Несмотря на сознательную ненависть к нaцизму, в глубине души у молодого человека была очень сильна тяга к подчинению иррациональному авторитету. Малоприятный диктатор в данном случае выступил как символ очень крайней формы власти. Отец пациента был авторитарным священником, которого еще мальчиком сын одновременно и боялся, но и которым восхищался. Паттерн «подчинение-бунт» сформировался у пациента еще в детстве. Во сне же, Гитлер стал символическим заместителем отца. Обратите внимание, коллега, никакого коллективного бессознательного, только личный опыт.

Разумеется, сон не делает пациента «нацистoм» в политическом смысле. Сон сработал как микроскоп: он увеличил скрытые черты характера, которые в бодрствующем состоянии казались незначительными и выявил настоящую глубочайшую потребность в одобрении и обожании со стороны сильной фигуры.

Мы стали анализировать это открытие и пациент пришел к шокирующему откровению — он понял, что его многолетняя борьба с внешними авторитетами и начальниками была лишь попыткой быть принятым «великим человеком». Когда он понял мотивацию и снизил борьбу, депрессия ушла.

Юнг помолчал, выпустил кольцо дыма и произнес: «Коллега, вы только что блестяще доказали мою точку зрения».

Фромм поднял бровь. «Каким образом?»

«Ваш пациент сам не знал, что у него внутри. Потребовался сон, и не просто сон, а обращение к мощнейшему внешнему образу. Печально известный на весь мир диктатор стал архетипом не случайно — коллективное бессознательное выбрало самый громкий символ тиранической власти из всех доступных, чтобы наконец достучаться до вашего пациента. Вы же слышали про мой архетип Тени? Вот и скажите, коллега — разве ваш пациент сам бы додумался до такой точности?»

Фромм задумался. «Пожалуй нет… Думаю нам пора спать. Продолжим эту дискуссию в другой раз.»
«Согласен с вами, коллега».

А вам чей взгляд ближе — Фромма или Юнга?

Клуб толкователей сновидений, список ожидания.
С какими запросами ко мне можно обратиться в индивидуальную онлайн терапию.

Сепарационная — вы можете чувствовать ее, когда скучаете по кому-то близкому. Или чему-то, например по родине, по прошлой квартире. Всему, с кем или с чем вы по какой-то причине были разлучены. Проживание состояния одиночества относится к сепарационной тревоге.

На бессознательном уровне сепарационная тревога — это тоска по маме и матке, где было безопасно, тепло и не надо было ни о чем думать. Она говорит о том, что человеку не хватает любви и близости.

Сепарационная тревога не только символизирует «тревожное». Например, благодаря ей мы объединяемся в пары, строим отношения.

Однако, когда она избыточна, она несет когнитивное искажение: мы пытаемся избавиться от сепарационной тревоги с помощью парности. В то время как партнерство далеко не всегда способно устранить повышенную тревогу, потому что состояние это — внутреннее.

Созависимые отношения — это когнитивное искажение сепарационной тревоги и рождаются они именно в ней.

Если не заметить избыточность сепарационной тревоги, вы будете снова и снова выбирать не партнера, а «наркоз» от одиночества, попадая в одни и те же пустые и болезненные сценарии отношений.

Аннигиляционная тревога отражает ранний детский довербальный ужас умереть (от голода, холода или других внешних обстоятельств). Она появляется из-за невозможности выразить и проговорить свой страх и свой гнев. Вы же знаете, что когда можете что-то сказать, выразить свои эмоции, то становится легче.

Однако, маленький ребенок не может сказать, что злится на маму за то, что она по какой-то причине вовремя не поменяла ему подгузник или не покормила. Он кричит, плачет, и этот гнев, а также страх, что его никогда не покормят или не поменяют подгузник, направляется внутрь, запечатлеваясь как аннигиляционная тревога. «Еще немного меня не покормят и мне конец».

Аннигиляционная тревога активизируется в опасные и неопределенные периоды жизни. Во время войны (даже если вы далеко от эпицентра), в периоды экономических кризисов, во время болезней, в новой среде иммиграции и во второй половине жизни, когда мы осознаем конечность жизни.

В наше неспокойное время, хотим мы этого или нет, мы находимся в поле аннигиляционной тревоги.
В этом состоянии психика перестает различать «реальную угрозу» и «древний ужас». Именно поэтому вы можете чувствовать себя парализованным, даже если объективно все хорошо, или срываться на близких из-за бытовых мелочей, т.к. тело мобилизуется на режим выживания.

‼️Полностью от тревоги избавиться невозможно. Это экзистенциальное состояние, которое проявляется у кого сильнее, у кого слабее, когда больше, когда меньше — но абсолютно у всех.

Поэтому избавляться от нее полностью и не нужно.
Работать надо с излишками тревоги. С той тревогой, с которой вы не можете справиться самостоятельно.

🧩 В терапии мы разделяем два слоя тревоги и работаем с каждым отдельно. Сепарационную учимся проживать без слияния с другими. Аннигиляционную посредством возвращения тела и психики в реальный контекст, чтобы ваш мозг перестал путать «мокрый подгузник» и любые его вариации в прошлом с реальными вызовами в настоящем.

Терапевтическая работа с излишками тревоги помогает тем, что вы перестаете тратить силы на подавление тревоги и начинаете замечать, где она действительно пытается вас защитить, а где — мешает жить. Внутри наращивается опора, которая не требует постоянного присутствия партнера или стопроцентной стабильности снаружи.

Как вы чувствуете, какая из 2 тревог вам ближе? 

Вы можете записаться ко мне на онлайн сессию, чтобы обсудить тревогу или пишите в личные сообщения в телеграм, если есть вопросы.

Когда мы говорим о нарциссизме, обычно речь идёт о человеке с такими проявлениями, как грандиозность, дефицит эмпатии, потребность в восхищении и готовность манипулировать другими ради собственных целей.

Но для тех, кто живёт рядом с таким человеком, эта история звучит на другом языке — языке бдительности, молчания, избегания и осторожных, выверенных шагов.

Если вы выросли рядом с нарциссическим человеком или живёте с ним сейчас, вы хорошо знаете эту реальность: вы словно ходите по тонкому льду, постоянно следите за его настроением и подстраиваете своё поведение, чтобы избежать конфликта.

Часто такую повышенную настороженность списывают на банальную «тревожность». Однако психолог Алан Раппопорт предложил другой термин, описывающий то, как люди приспосабливаются к нарциссическим членам семьи — ко-нарциссизм.

Нарциссизм и самооценка

По мнению доктора Раппопорта, в основе нарциссизма лежит крайне низкая самооценка.

Нарциссические люди ужасно боятся показаться неполноценными, поэтому, чтобы защитить себя, они пытаются контролировать то, как их воспринимают окружающие. Они представляют себя жёсткими, обидчивыми, поглощёнными собой. Эмпатия к чувствам других людей для них вторична — их мир вращается вокруг собственных потребностей.

Нередко они воспринимают своих детей как продолжение самих себя — как тех, кто должен удовлетворять их эмоциональные ожидания. Представьте родителя, который требует, чтобы ребёнок стал юристом — потому что сам был юристом или когда-то хотел им стать. Когда ребёнок выбирает путь художника, родитель отвергает его.

Таким образом, ребенок воспринимается не как отдельная личность со своими мечтами, а как всего лишь персонаж в истории, придуманной родителем.

Вот тут и вступает в дело ко-нарциссизм.

Ребёнок вырабатывает стратегию выживания: если нельзя быть собой, приходится становиться тем, кем тебя хочет видеть родитель.

Раппопорт называет это «ко-нарциссической адаптацией». Это как быть преданным зрителем на спектакле одного актёра — нарцисса, которому нужно аплодировать и подбадривать его, хочешь ты этого или нет.

Если вы были таким ребёнком, скорее всего, вы хорошо усвоили свою роль:

• изо всех сил стараться угодить, чтобы быть признанным;
• уступать чужому мнению и подавлять собственное несогласие;
• постоянно переживать о том, что о вас думают взрослые;
• ваши собственные чувства и взгляды постепенно размываются и уходят на второй план;
• во взрослой жизни вы часто чувствуете тревогу, депрессию или вину и быстро берете ответственность на себя, когда что-то идёт не так.

Такие дети начинают верить, что сам факт наличия у них собственных потребностей, а также нежелание хлопать в ладоши по команде — жуткий эгоизм.

Почему? Потому что любые проявления самостоятельности родители трактуют как предательство.

Как дети реагируют на нарциссических родителей

Алан Раппопорт выделяет три типичных способа реакции детей на нарциссических родителей: идентификация, подчинение и бунт.

• Идентификация

Ребёнок становится похожим на родителя. Он перенимает его черты — возможно, ту же грандиозность или склонность к критике, чтобы сохранить ощущение связи.

• Подчинение

Это классическая роль ко-нарцисса. Человек становится поддерживающей, одобряющей аудиторией, которой так жаждет нарцисс. Он постоянно подпитывает настроение и самооценку другого.

• Бунт

Ребёнок пытается разрушить навязанную ему роль, делая противоположное. Как одаренный ребенок, который проваливает экзамены назло требовательному родителю. Но даже этот протест остаётся реакцией на родителя. Свободы в нём всё ещё нет — жизнь по-прежнему определяется борьбой с чужим сценарием.

Большинство людей, выросших в нарциссических семьях и усвоивших эти стратегии, постоянно мечутся из одной роли в другую.

Например, вы можете проявлять ко-нарциссизм в общении с требовательным начальником, а затем вести себя нарциссически с партнёром, который более уступчив. Оба паттерна происходят из одного источника — неустойчивого ощущения собственного «я».

Путь к выходу: построение нового типа отношений

В подходе Алана Раппопорта есть важная и обнадёживающая мысль: терапия ко-нарциссизма — это не просто копание в прошлом, но и возможность впервые пережить совершенно другой тип отношений в настоящем.

Ко-нарциссические люди часто приходят в терапию с убеждением, что терапевт, как и все остальные, окажется нарциссом. Поэтому большая часть клиентскрй работы заключается в том, чтобы проверить это предположение и определить, способен ли терапевт действительно слушать и принимать ваш опыт, не требуя при этом, чтобы вы в чем-то подстраивались под него.

Когда вы встречаете терапевта, который проявляет эмпатию, теплоту и искренность — качества, которые особенно подчеркивал Карл Роджерс, основатель гуманистической психологии, — это может стать тихой революцией сознания.

Такой опыт разрушает самый глубокий страх: что любые отношения построены на обмене услугами и на необходимости постоянно угождать другому.

Вы впервые чувствуете, как это — быть в отношениях, где важны оба человека. Где никому не нужно принижать себя.

Многим людям, привыкшим адаптироваться к нарциссам знакомо тяжёлое чувство вины без каких-либо на то оснований и привычка становиться невидимым в разговорах.

Эта манера «исчезать» является стратегией выживания, сформированной в отношениях, где один человек подавляет другого. В такой системе мы учимся приглушать свою подлинность и подавлять собственные чувства, чтобы соответствовать потребностям доминирующего родителя.

Если вы узнаёте себя в этом описании, важно помнить: ко-нарциссизм — это набор функциональных, болезненных, но в прошлом необходмых навыков выживания, которые вы сформировали в детстве. Задача здесь заключается не в том, чтобы утонуть в претензиях к родителям, а в том, чтобы понять, какая среда сформировала вас. Когда вы понимаете, с чего началась ваша история, становится легче найти собственный путь вперед без привязки к нарциссическим требованиям, идущим из семейной системы.

Эмоциональное облегчение, а также внутренняя независимость приходят, когда вы понимаете, что вы не несете и никогда не несли ответственности за эмоциональные переживания или самореализацию другого взрослого человека.

Ценность не зарабатывается служением кому-либо, она просто есть, на ней строиться любовь к себе, и в этом нет ничего эгоистичного. Подчинение же, которого требуют нарциссические родители, наоборот является способом использования другого человека.

Библиография:

Rappoport, Alan. “Co-Narcissism: How We Accommodate to Narcissistic Parents.” 2005.

В 1932 году произошло событие, которое могло бы стать сюжетом для интеллектуального триллера. Самый известный физик планеты, Альберт Эйнштейн, написал письмо основателю психоанализа Зигмунду Фрейду. Формальный повод — участие в серии «Беседы о войне», которую инициировала Лига Наций. Но Эйнштейн не собирался отписываться для галочки. Он задал вопрос, который мучил его всерьез: «можно ли избавить человечество от войны и угрозы самоуничтожения?»

Эйнштейн был физиком, поэтому подошел к проблеме структурно. Его идея звучала так: нужно создать наднациональный законодательный и судебный орган, которому все страны безоговорочно передадут часть своего суверенитета. Если такой орган получит реальную силу принуждать к исполнению решений, войны исчезнут как инструмент политики. Иначе почему горстка политиков легко увлекает целые народы в бойню? Почему люди позволяют собой манипулировать?

С этими сомнениями он обратился к Фрейду — человеку, который посвятил жизнь изучению темных углов человеческой психики.

Фрейд ответил длинным письмом. По сути, он сказал: «Ваш суд не сработает, пока вы не поймете, с чем имеете дело внутри человека». Вот главные тезисы из их диалога, которые сегодня звучат не менее остро, чем 100 лет назад.

Ловушка для интеллектуалов

Эйнштейн заметил то, с чем Фрейд согласился: образованные люди, интеллигенция поддаются пропаганде быстрее и легче, чем те, кто ближе к земле. Интеллектуал живет в упрощенной, синтетической версии реальности: на книжных страницах, в газетных заголовках, в чужих умозаключениях. Он не нюхал пороха и не месил грязь сапогами. Поэтому, когда ему предлагают красивую, хорошо упакованную идею, у него нет иммунитета. Его критическое мышление, воспитанное на текстах и умных теориях отключается перед коллективным психозом, который тоже приходит через текст.

Танатос: влечение к смерти

Главное психологическое открытие ждало Эйнштейна впереди. Фрейд заявил: войну нельзя отменить договорами, потому что у нее есть биологическая основа. В каждом живом существе работает «инстинкт смерти», т.н. Танатос. Это сила, которая стремится разрушить жизнь и вернуть материю в состояние покоя, в прах.

Если этот импульс не находит выхода наружу, человек начинает разрушать себя сам. Психика защищается — чтобы не умереть от внутреннего распада, человек направляет агрессию вовне. Он убивает других, чтобы не убить себя. С этой точки зрения война — предохранительный клапан в психике, чтобы не разрушить себя

Откуда вообще берется совесть?, спрашивает Фрейд. Она возникает, когда мы подавляем агрессию, не даем ей выплеснуться наружу. Совесть — выученное подавление энергии деструкции. Однако, тогда инстинкт разрушения поворачивается внутрь и начинает грызть нас самих. Это мы и называем совестью, чувством вины, моралью.

Чем сильнее человек подавляет свою агрессию, тем более жестоким судьей он становится к себе и окружающим. А тот, кто находит выход Танатосу в войне, парадоксальным образом чувствует себя освобожденным. Для психики выплеск агрессии вовне может иметь почти «лечебный» эффект. Страшная мысль, если задуматься.

Война как лекарство от ничтожности

Здесь в разговор вступает тень третьего человека — Альфреда Адлера, бывшего коллеги Фрейда. Адлер задумался над вопросом: почему люди не просто подчиняются приказу идти на войну, а рвутся на фронт добровольцами, с радостью и песнями?

Ответ: война лечит невыносимое чувство собственной слабости. Если в обычной жизни человек чувствует себя побитой собакой — зависимым от начальника, от денег, от обстоятельств, он склонен идентифицировать себя с «великим лидером» или «священной нацией». Тогда он мгновенно превращается из жертвы в героя, и это опьянение восстановленной самооценкой сильнее страха смерти. Такие люди бегут на фронт, чтобы перестать быть ничтожествами в собственных глазах.

Пацифизм как мутация

Фрейд пишет, что пацифизм — это своего рода биологическая мутация, которую вызывает цивилизация. Культурное развитие человечества — это не просто накопление знаний, а органический процесс, который физически меняет нас и вызывает физиологическое отвращение к войне и убийствам.

При должном развитии человечества интеллект настолько берет верх над инстинктами, что культурный код гуманизма отодвигает деструкцию Танатоса.

«Лидеры» и «Ведомые»

Пугающий для гуманиста Эйнштейна рецепт мира от клинициста Фрейда заключался не в демократии, а в создании слоя независимых мыслителей, которые должны железной рукой направлять в развитие «зависимые массы», не способные принимать зрелые решения самостоятельно.

Фрейд говорил, что неравенство вшито в материю человечества, и люди от природы делятся на «лидеров» и «ведомых». Борьба с инстинктами через прогресс культуры — процесс медленный и неопределенный и природа человека временами может оказаться сильнее, в том числе Танатос — влечение к саморазрушению.

Поэтому пока раскручивается колесо прогресса, надо помочь человечеству себя не разрушить.

Мельница, которая мелет слишком медленно

И здесь мы приходим к метафоре, которую Фрейд оставил на прощание. Да, культурное развитие — это единственный реальный путь к миру. Да, постепенно разум человечества берет верх над инстинктами. Но процесс этот напоминает мельницу, которая мелет зерно так медленно, что люди могут умереть с голоду раньше, чем мука будет готова.

Вопрос только в одном: успеет ли мельница сделать свою работу до того, как танатос распространится на достаточно большое количество людей до того? У цивилизации просто может не оказаться в запасе того времени, которое нужно природе, чтобы переплавить наше животное начало в человеческое.

Что в сухом остатке

Переписка Эйнштейна и Фрейда — это диалог между инженером и врачом. Эйнштейн предлагает построить работающий механизм мира. Фрейд отвечает — посмотри, из какого материала ты собираешься его строить.

Они оба согласны, что нужен внешний орган, способный регулировать конфликты. Однако Фрейд предупреждает: никакой орган не сработает, пока мы не признаем, что внутри каждого из нас живет влечение к смерти. Что войны начинаются не из-за границ и ресурсов, а из-за того, что человеку иногда проще убить другого, чем признать собственную слабость, ничтожность и смертность.

И, пожалуй, главный вопрос, который оставил нам Фрейд: можно ли договориться с тем агрессивным началом, что прячется в глубине каждого из нас, или мельница действительно мелет слишком медленно?

Давайте надеяться, что да. Фрейд дожил до преклонного возраста, а более молодой Эйнштейн пережил ВВ2, символически продемонстрировав, что прогресс побеждает.

Предлагаю вам подумать, как вы заботитесь о себе психологически в неспокойное, тревожное и хаотическое время. Удается ли вам перерабатывать агрессивную энергию?

Социальные психологи Томас Гиллович и Виктория Медвек из Корнеллского университета задались простым вопросом: о чём люди жалеют больше всего? Они потратили годы на исследования, опросили сотни респондентов и проанализировали данные за несколько десятилетий. В 1995 они опубликовали результаты исследований, которые оказались неожиданными.

В краткосрочной перспективе люди острее переживают ошибки, которые совершили. Сказал лишнего, уволился не вовремя, выбрал не тот вуз — в моменте боль сожаления сильна. Но когда речь заходит о долгосрочной перспективе, картина полностью меняется.

Два вида сожалений

Гилович и Медвек провели опрос среди случайной выборки взрослых людей и задали им прямой вопрос: когда вы оглядываетесь на свою жизнь, о чём вы жалеете больше: о том, что сделали, но не следовало, или о том, чего не сделали, но следовало бы?

Результат оказался впечатляющим. 75% опрошенных ответили, что их главные сожаления связаны с бездействием. Только 25% назвали свои действия как источник самых сильных сожалений.

Однако, авторы пошли дальше. Они решили проверить, не связано ли это с тем, что потенциальных бездействий просто больше в принципе (ведь за жизнь можно не сделать гораздо больше, чем сделать). Они попросили другую группу респондентов назвать одно самое большое сожаление о действии и одно — о бездействии, а потом сравнить их по силе.

И снова бездействия победили. 70% участников сказали, что их главное сожаление о том, чего они не сделали, переживается тяжелее, чем самое большое сожаление о том, что они сделали.

Цифры

В другом исследовании учёные просто попросили людей перечислить свои самые большие сожаления, не упоминая разделение на действия и бездействия. Потом независимые судьи классифицировали каждое сожаление.

Из 213 названных сожалений 128 относились к бездействию. Это 63%. И только 75 — к действиям, то есть 37%. Ещё 10 сожалений касались событий, которые были вне контроля человека, и их исключили из анализа.

Особенно показательным оказался анализ данных знаменитого исследования Льюиса Термана, которое отслеживало жизнь одарённых людей на протяжении десятилетий. Когда участникам (средний возраст 74 года) задали вопрос, что бы они сделали иначе, если бы могли прожить жизнь заново, результаты снова подтвердили закономерность.

Среди тех, чьи ответы можно было однозначно классифицировать, 54% сожалений оказались сожалениями о бездействии. И только 12% — о действии. Остальные попали в промежуточную категорию.

Что именно люди жалеют не сделать

Список самых частых сожалений выглядит очень определённо. Люди жалеют:

— Об упущенных образовательных возможностях
— О том, что не решились «поймать момент»
— О том, что мало времени уделяли близким
— Об упущенных романтических возможностях
— О том, что не развивали свои интересы и увлечения
— О карьерных возможностях, которые не использовали

При этом никто из участников не пожалел о времени, потраченном на развитие навыков или хобби, даже если потом эти навыки не пригодились. Никто не сказал: «Я жалею, что учился играть на гитаре» или «Зря я ходил в кружок рисования». Зато 11 человек упомянули сожаление о том, что не развивали свой интерес к чему-то.

Почему так происходит

В момент принятия решения мы чувствуем боль от действий гораздо острее. Сценарии с действием легче мысленно отменить: когда человек сделал что-то и пожалел, ему проще представить, как бы он мог этого не делать. Поэтому сразу после ошибки действие ранит сильнее.

Но со временем механизмы меняются.

Во-первых, от сожалений о действии легче избавиться. Можно предпринять шаги, чтобы исправить ситуацию. Можно найти в случившемся положительные стороны. Можно переосмыслить событие так, чтобы снизить его болезненность. С бездействием всё сложнее: его не исправить задним числом, а положительные стороны в том, чего не случилось, найти практически невозможно.

Во-вторых, со временем люди начинают идеализировать упущенные возможности. То, что могло бы произойти, обрастает деталями и становится всё привлекательнее. А реальные последствия действий остаются конкретными и ограниченными.

В-третьих, незавершённые дела остаются в памяти дольше, чем завершённые. В отдельном эксперименте участников просили назвать свои сожаления, а через три недели проверили, что они помнят. Люди вспомнили 64% своих сожалений о бездействии и только 39% сожалений о действии.

Ошибка в прогнозах

Получается парадоксальная картина. В моменте мы боимся действовать, потому что ошибки переживаются тяжело. Мы выбираем безопасность и бездействие, чтобы избежать краткосрочной боли, но долгосрочные последствия этого выбора оказываются более мучительными.

Исследователи провели эксперимент, где людям предлагали оценить чужие гипотетические решения. Участникам описывали двух людей: один пожалел о действии (перевёлся в другой вуз и разочаровался), другой — о бездействии (остался в старом и тоже разочаровался). Когда спрашивали, кто сильнее жалеет сразу после решения, 76% называли того, кто действовал. Но когда спрашивали, кто будет жалеть сильнее в долгосрочной перспективе, 63% указали на того, кто бездействовал.

Люди интуитивно понимают этот временной паттерн, но в момент собственного выбора редко его учитывают.

О чём говорят эти данные

Сожаление — это не просто грусть о прошлом, а сигнал о том, что мы расходимся с собственными ценностями. Исследование Гиловича и Медвек показывает, что наши представления о том, что для нас важно, меняются со временем. То, что кажется защитой от боли сегодня, завтра может оказаться источником самой сильной боли.

Цифры говорят чётко — когда люди оглядываются на целую жизнь, их главные сожаления связаны не с ошибками, а с тем, что они даже не попытались.

Подписывайтесь на мой телеграм канал, где я пишу про неочевидные проявления бессознательного, эмоциональную регуляцию и динамику отношений.

Вы когда-нибудь замечали, как по-разному люди реагируют на стресс? Один, услышав плохую новость, тут же идет гуглить статистику и медицинские справочники. Другой делает вид, что ничего не случилось. Третий злится на весь мир.

Нэнси МакВильямс, классик современного психоанализа, говорит: то, как именно вы защищаетесь от боли и есть фундамент вашего характера. Иногда психологические защиты — просто привычка, но если они регидны — они составляют каркас личности.

Я расскажу вам про 7 основных механизмов, которые правят вами из тени.

1. Отрицание: «Этого не происходит»

Отрицание — это анестезия для души. Самый примитивный, но самый мощный обезбол.

Человек с ведущей защитой по типу отрицания живет в параллельной реальности. Не потому что он глупый, а потому что реальность слишком болезненна. Поэтому, он просто не видит очевидного. Например, что партнер давно разлюбил, что проект летит в тартарары, что с сердцем реальные проблемы.

Возьмите пример женщины, которая говорит подругам: «Мой муж не пьет, он просто устает на работе», хотя его каждую пятницу забирают из кювета. Вот оно. Отрицание сохраняет иллюзию мира и спокойствия в семье, но цена этому — полная потеря контакта с правдой.

2. Проекция: «Это не я, это они»

В других нас задевает только то, что мы отказались замечать в себе. Это говорил еще Карл Юнг.

Это механизм, при котором мы приписываем свои собственные неприемлимые и нежелательные мысли и чувства окружающим. То, что вы яростно и с пеной у рта осуждаете в других — может быть вашим личным автопортретом теневой стороны.

Классический пример: начальник, который орет, что вся команда — ленивые бездари и саботажники. Сам он при этом выгоревший в хлам и работает на двадцати процентах мощности, но признаться в этом самому себе — значит рухнуть в пропасть стыда. Мир становится зеркалом, в которое страшно заглянуть.

3. Изоляция аффекта: «Чувства отключены»

Это защита роботов. Они знают все факты, но ничего не чувствуют.

Человек рассказывает о страшных событиях своей жизни так, будто читает прогноз погоды: «Вчера умер отец. Да, небо пасмурное. Надо купить хлеба к ужину». Аффект, то есть эмоция, полностью отделена от воспоминания.

В детстве это зачастую помогает выжить в аду. Если плакать нельзя или опасно, проще просто выключить чувства. Но в обычной жизни этот механизм превращает человека в «сухаря».

Часто в терапию приходят клиенты, которые с равнодушной улыбкой анализируют свое тяжелое детство, но при этом искренне недоумевают, почему не могут построить близкие отношения. Они все помнят, но ничего не чувствуют.

4. Интеллектуализация: «Я понял, значит простил себя (нет)»

Превратить боль в теорию — это самый хитрый способ избежать ее.

Эта защита близка к изоляции, но она гораздо умнее, хитрее. Вместо того чтобы прожить эмоцию, человек начинает ее исследовать. Читать статьи про выгорание, смотреть лекции по психосоматике, писать умные посты про токсичных родителей. Создается мощная иллюзия работы над собой, которая ловко подменяет реальные переживания.

Знаете этот случай, когда человек знает про детские травмы больше психолога, цитирует классиков 20 века, но его жизнь при этом стоит на месте? Вот оно. Знание стало броней от чувствования.

5. Рационализация: «У всего есть причина»

Легче найти оправдание, чем признать свою ошибку. Это защита «внутреннего адвоката».

Мы придумываем логичные и разумные объяснения своим иррациональным, глупым или постыдным поступкам. Зачем? Чтобы сохранить лицо и самоуважение, чтобы не дать себе провалиться в трясину стыда и вины.

Например, вы не пошли на важное собеседование. И тут же убедили себя, что «там все равно платили бы копейки», а «начальник там, говорят, ужасный и деспот». Настоящая причина проста и неприятна: страх отказа. Рационализация строит золотой мост для вашей самооценки, по которому она красиво уходит от позора, оставляя вас в покое, но и в той же точке.

6. Реактивное образование: «Я так ненавижу тебя, что буду признаваться в любви»

Иногда чувства внутри нас настолько пугают, что психика поступает просто — превращает их в полную противоположность. Срабатывает принцип маятника.

Например, мать, которая чрезмерно опекает ребенка, душит его гиперопекой и «любовью», на самом деле может бессознательно его ненавидеть. Ну, например, за то, что он сломал ей карьеру или лишил свободы. Но признать эту ненависть нельзя — это табу и общество осудит. И тогда ненависть превращается в гигиенический тоталитаризм, тотальный контроль и навязчивую заботу «во благо». Сладкий яд, который не дает признаться себе в горькой правде.

7. Идентификация с агрессором: «Бей первым, чтобы не побили тебя»

По-другому это называют «Стокгольмским синдромом». Чтобы не чувствовать себя жертвой, человек сам надевает колпак палача.

Ребенок, которого били в детстве, вырастая, начинает бить сам. И это не всегда про физическое насилие, а например про перенятие манер, интонаций, насмешек и методов того, кто был сильнее и страшнее. Психика выбирает: «Я не беспомощная жертва, я теперь сам сила!».

Очень частый пример в рабочих коллективах: подчиненный, которого годами унижал деспотичный начальник, получает повышение. И что он делает? Начинает унижать других с еще большим садизмом и изощренностью. Он мстит системе и часто — семье. Он использует старую защиту, чтобы больше никогда в жизни не чувствовать себя тем маленьким и униженным мальчиком.

Так что со всем этим делать?

Знать свои защиты — это не значит сразу их исправить. Это значит увидеть механизм и заметить: «Ага, я снова ушел в рационализацию» или «О, опять я отрицаю очевидное».

Иногда простого осознания достаточно, чтобы механизм дал сбой. Иногда нужна терапия. Но первый шаг всегда один — честно спросить себя: чего я боюсь прямо сейчас?

Знаете ли вы свои основные защиты?

Если хотите замечать психологические механизмы в себе и окружающих, подписывайтесь на мой телеграм-канал, где я пишу про неочевидные проявления бессознательного, эмоциональную регуляцию и психологию отношений.