Первое проявление: Тело как крепость или травма, воплощённая в весе.

Здесь тело становится инструментом психологической обороны. Лишний вес — это не просто жировые клетки, а бессознательная попытка построить физический барьер от мира, который когда-то причинил боль. Защититься, заняв больше места в пространстве, стать заметнее, а на деле — «непробиваемее». Тело буквально наращивает себе границы, которые не смогли выстроить в психике.

Такому человеку диеты бесполезны, потому что тело будет цепляться за свой защитный слой до последнего. Вес начинает уходить только в терапии, когда человек прикасается к тем событиям, что заставили его прятаться, и медленно учится «проглатывать» и «переваривать» непереносимые чувства: стыд, ярость, унижение, страх. И только тогда, когда внутренней защиты становится достаточно, тело отпускает внешнюю, ненужную больше броню.

Второе проявление: Психика как тюремный надзиратель или травма, воплощённая в обсессивности.

Если тело можно запереть в крепости, то жизнь — попытаться взять жизнь под тотальный контроль без права на ошибку. Так рождается тревожная навязчивость и зацикленность как попытка контроля. На отношениях, браке, детях, карьере, идеальной чистоте и т.д. В её основе лежит панический страх перед хаосом и воспроизведением прошлой боли, где от человека (скорее всего в детском возрасте) мало что зависело. Это попытка выстроить мир по жёстким правилам, где всё предсказуемо и следовательно — безопасно.

С контролирующими людьми часто строят отношения созависимые люди. Во-первых, потому что созависимость сама по себе часто является последствием травмы, а во-вторых, потому что созависимым людям часто не хватает своей внутренней оси. Они путают чужой гиперконтроль с силой воли, с «надёжностью», и с готовностью впрыгивают в чужой вагон, подменяя свои цели чужими. Это становится изощрённым способом забыть себя и опереться на другого.

Терапевтическая работа с такими последствиями травмы — это усиление границ, возвращеннием себе настоящего, а также — и особенно — работа с отгоревыванием прошлого, с оплакиванием того, что было, чего не было, и приобретением здоровых защит — не через еду или тревожный контроль.

Смотрите мой бесплатный вебинар «Ресурс травмы», где мы разбираем, как остановить этот замкнутый круг.

Во-первых, стыд часто маскируется под злость и наоборот. Некоторые люди, находящиеся в состоянии хронической злости и ярости, на самом деле бессознательно прикрывают гневом свой глубоко укоренившийся стыд. В таких случаях стратегии управления гневом оказываются малоэффективны — человеку нужны навыки управления стыдом (читайте мою статью о вторичных эмоциях).

Вторая причина заключается в том, что если стыд ведёт к избеганию и самоуничижению, то вина порождает самобичевание и неутихающее чувство долга перед человеком, перед которым мы чувствуем себя виноватыми. Желание искупить свою вину может создать порочный круг, в котором мы постоянно чувствуем себя обязанными другому человеку и действуем соответственно, что отнимает массу ресурсов: время, деньги и энергию.

Итак, давайте разберёмся, в чём разница между стыдом и виной.

«Я потерпел неудачу» против «Я — неудачник» (варианты: я накосячил/я — косячник, я лоханулся/я — лох)

Простой пример: вы срываетесь на друге в раздражении, а позже прокручиваете ситуацию в голове и вам становится неловко. Если ваш дискомфорт  сосредоточен на том, что вы сделали: «Я причинил ему боль; мне нужно это исправить», — это чувство вины. Оно рождается вокруг самого поступка и в данном случае скорее всего подтолкнет вас к восстановлению отношений.

Но если ваш разум зацикливается на мысли: «Я ужасный человек; мой друг, должно быть, меня ненавидит», — это стыд. Дело не в ошибке, а в вашем внутреннем ощущении неполноценности. Чувство вины говорит: «Я ужасно облажался…», а стыд шепчет: «Боже, какой же я ужасный…».

Конечно, все мы иногда испытываем стыд и вину, за исключением 1% людей с психопатическими чертами, и это естественно. Однако здесь я говорю о всеобъемлющем и постоянном стыде и вине, сопровождающих человека. Объект, провоцирующий эти эмоции, может меняться, но сами эмоции остаются.

Где корни стыда

Стыд не возникает из ниоткуда. Часто он возникает из-за того, что родители принижают своих детей. Как правило, нарциссические родители дарят любовь на определенных условиях, при этом  прививая детям чувство стыда. Ошибки детей они встречают молчанием или презрением и принимают в ребенке только то, что соответствует идеалу.

Дети, выросшие в «семьях, основанных на стыде», усваивают такие убеждения, как:

• «Ты никогда не будешь достаточно хорош. В тебе есть какой-то изъян. Мы просто терпим тебя!»
• «Тебе здесь не место, если ты не будешь делать то, чего МЫ ожидаем!»
• «Тебя нельзя любить таким, какой ты есть; будь лучше!»

И этот стыд не исчезает со временем. Он остаётся и напрямую влияет на то, как люди строят отношения, карьеру и даже свой внутренний диалог. Некоторые становятся перфекционистами, боясь неудач. Другие отстраняются, убеждённые, что с такими недостатками их никогда не полюбят по-настоящему. В близких отношениях такие люди склонны избегать партнёров (что ведет к формированию избегающего типа привязанности) — хранят секреты, прячут уязвимые места, потому что боятся столкнуться со своим главным страхом: «Если ты узнаешь меня настоящего, ты уйдешь!»

Родители таких детей часто наполнены злостью и неудовлетворённостью, которую проецируют на детей через стыд. И позже эти дети сами становятся злыми взрослыми, хотя на самом деле это лишь следствие взросления в стыде, который они так и не смогли преодолеть.

Стыд также сопровождается ощущением пустоты, вынуждающим нас подменять собственный внутренний голос чужими мнениями. Вот как описывает это Нэнси Мак-Уильямс: «Ощущая пустоту, человек заполняет её чужими мнениями, часто воображаемыми, потому что столкнуться с настоящей реакцией слишком стыдно». (2)

Где корни вины

Чувство вины может быть моральным компасом и голосом совести, когда оно присутствует в разумных дозах. Именно оно заставляет нас извиняться и является силой, которая заставляет нас нести ответственность. Но, как и стыд, вина может приобретать патологические формы.

Некоторые люди несут вину как бесконечное бремя. Многие выросли в семьях, где принято было искать виновников, где дети брали на себя вину за вещи, которые не могли контролировать.

• «Если мама расстроена, значит, я не справился».
• «Если семья несчастливая, я должен это исправить».

Такое чувство вины не ведет к позитивному результату. Оно ведёт к истощению, к тщетному стремлению угодить другим, к чувству вечного долга. «Я должен измениться и загладить свою вину перед теми, кого я обидел».

Чувство вины особенно сильно в семьях, где не умеют прощать и забывать.

Чувство вины также тяготит детей в семьях, где родители постоянно ссорятся и спорят. Ребёнок считает причиной этих ссор себя. Он чувствует вину за то, что не может прекратить ссоры между людьми, которых он так любит, — своими родителями.

Вина также несёт в себе элемент наказания. Человек либо сам наказывает себя за реальные или мнимые проступки, либо бессознательно ищет, кем быть наказанным — партнёром в отношениях, начальством на работе или даже собственными детьми.

Вот почему многим трудно говорить в терапии о родителях: кажется, что просто за сам факт этих разговоров последует какое-то неясное наказание.

Разница в размере и объёме

Стыд заставляет нас чувствовать себя маленькими и невидимыми — «если бы только я мог исчезнуть!» Вина же, напротив, делает нас значительнее — «всё это ИЗ-ЗА меня; вот какой вес и влияние я имею!»

Стыд сопровождается беспомощностью и потерей энергии, тогда как чувству вины может сопутствовать огромное количество энергии. В стыде мы чувствуем себя как дети, которые не могут на что-то повлиять и изменить. Поэтому вина считается более зрелой эмоцией. А стыд — более инфантильной, и именно поэтому взрослые чаще пытаются прикрыть его чем-то другим.

Стыд и вина при травме

Для переживших травму стыд и вина становятся ещё более тяжёлым бременем.

Посттравматический стыд заставляет людей чувствовать себя осквернёнными произошедшим. Люди, пережившие сексуальное насилие, часто говорят, что ощущают себя «грязными» или «сломанными», как будто само событие сделало их дефектными, и теперь они обязаны стыдиться этого. Габбард и др. описывают стыд как естественную реакцию на нарушение границ. (3)

Чувство вины, в свою очередь, загоняет людей в ловушку «Если бы только…»: «Если бы я только сопротивлялся сильнее». «Если бы я только предвидел это». И даже если люди логически понимают, что ни в чем не виноваты, чувство вины преследует их, словно тень, заставляя вновь и вновь пытаться исправить или искупить прошлое. Они проецируют эту фиксацию на разных людей в своей жизни, пытаясь искупить вину, компенсировать свои прошлые «прегрешения» за счет них.

Люди, пережившие травму, часто скрывают информацию об этом событии, как скрывают — от других и от себя — чувство вины и стыда, которые оно вызвало. Эти чувства напоминают им о травме, в то время как они предпочли бы об этом забыть.

По словам Уилсона и соавторов: «Избегание — распространённая защитная стратегия совладания со стыдом и травмой». (1) И хотя в краткосрочной перспективе оно может быть весьма адаптивным, в долгосрочной перспективе оно мешает людям говорить о травме и справляться с ней.

Стыд и вина при депрессии

Блатт и соавторы различают два типа депрессии. (2) Один основан на чувстве вины, другой — на чувстве стыда.

Интроективная депрессия, также называемая «меланхолической» депрессией в ранней психоаналитической литературе, характеризуется интенсивной самокритикой, чувством вины и самонаказанием. Фрейд подмечал, что люди, страдающие этой формой депрессии, направляют свои негативные эмоции внутрь и ненавидят себя гораздо сильнее, чем того требуют реальные обстоятельства. Они часто интернализируют резкие, критические голоса из своего прошлого, усваивая как данность, что они морально уродливы. Эти люди отвергают помощь и сочувствие, считая себя недостойными доброты, что ещё больше усиливает их страдания.

Анаклитическая депрессия сосредоточена на чувстве пустоты, стыда и глубоком страхе быть покинутым или отверженным. Страдающие ею борются с чувством неполноценности, одиночества и экзистенциального отчаяния, часто описывая жизнь как пустую и бессмысленную. В отличие от интроективной депрессии, движимой чувством вины, анаклитическая депрессия возникает из-за недостатка человеческого тепла и близости — и ощущения себя недостойными этого, а следовательно, отвергнутыми. Эти люди болезненно воспринимают утраты и могут буквально «разваливаться» в случае разрыва отношений. Поддержка и забота могут временно облегчить их состояние, восполнив внутреннюю пустоту и снизив стыд.

Исследования показывают (2), что, хотя интроективная и анаклитическая депрессии могут сосуществовать, первая отчетливо связана с неспособностью отпустить, горевать и прощать себя, в то время как вторая — с потребностью в отношениях и болью неудовлетворенной привязанности.

Заключение

В конечном счёте, различия между виной и стыдом сводятся к следующему:

• Чувство вины связано с действием. Стыд — с существованием.
• Вина возникает из-за наказания или угрозы наказания; стыд возникает из-за контроля, манипуляции и нарушения границ. (3)
• И стыд, и вина могут маскироваться другими эмоциями — злостью, отвращением, печалью или безразличием. И наоборот.
• При работе с чувством вины и стыда необходимо различать, какие эмоции принадлежат вам, а какие — родителям и были переданы вам в рамках семейной системы.
• Терапевтическое взаимодействие со стыдом и виной способствует уменьшению симптомов как при посттравматических состояниях, так и при депрессии.

Библиография:

1.Wilson, J. P., Drozdek, B., & Turkovic, S. (2006). Posttraumatic shame and guilt. Trauma, Violence, & Abuse,7(2), 122-141.
2. McWilliams, N. (2011).Psychoanalytic diagnosis: Understanding personality structure in the clinical process(2nd ed.). The Guilford Press.
3. Gabbard, G. O., & Lester, E. P. (1995). Boundaries and boundary violations in psychoanalysis. American Psychiatric Publishing.

Записаться ко мне в онлайн-терапию можно тут:
https://borisherzberg.com/consulting/psychology

📌 Мы далеко не всегда знаем, что нас ведет в отношения с тем или иным человеком. Иногда отношения должны НЕ получиться, потому что бессознательно они нужны нам, чтобы восстановить свои травмы и попробовать их переработать. Например травму отвержения или нарциссическую травму обесцененности. Это наша попытка изменить что-то важное в своей жизни к лучшему.

💡 Когда находится партнер, который подходит под матрицу нашей травмы, мы бессознательно заводим с ним/ей отношения. Часто вопреки тому, что в человеческом плане чувствуем, что он/а нам не подходит. Поэтому из-за бессознательных потребностей, которые сильнее сознательных, т.к. они отражают более глубокие и сильные желания, отношения могут не получаться в классическом смысле, т.е. люди или расходятся или несчастливы вместе. Однако, одновременно они могут получаться в индивидуальном плане для переработки того тяжелого неосознанного, что давлеет над человеком. То есть с помощью отношений человек делает шаг к переработке внутренней травмы.

Справедливо ли это для партнера?
Как давно сказала мне одна участница моего тренинга: Боря, а поняла после этой лекции, я пойду в замужество только после терапии.

Говорил также про многие другие вещи, которые влияют на то получатся отношения или нет, а также приводил в пример интересные исследования про то, что влияет на бессознательное ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ восприятие партнера.

Если вы в Европе или Израиле, или организуете мероприятия онлайн для своих организаций, пригласите меня, проведу интересное мероприятие для вас на тему отношений, решения внутренних конфликтов и эмоциональных сложностей. На русском или английском (на иврите тоже).

Также приглашаю присоединиться к онлайн-группе «Место силы«, которая работает с темой отношений, снижения напряжения и тревоги и усиления внутренней устойчивости и силы.

Замещающий ребенок — это ребенок, рожденный с целью заместить умершего члена семьи, чаще всего ребенка, который по какой-то причине скончался либо после рождения, либо внутриутробно. Тема эта, к сожалению, поднимается на фоне больших войн, эпидемий или других катаклизмов, которые касаются большого количество людей. Но и без больших потрясений семейная система может привести в мир замещающего ребенка, потому что все вышеперечисленное было с родом ранее и семья только так умеет, когда попадает в такую ситуацию.

В семейной системе такой новый ребенок нужен для того, чтобы восполнить потерю для родителей или старших родственников. Например вспомните то, что говорят многие родители или бабушки: «когда ты уже родишь?!» Мы не знаем до конца, что стоит за этим настойчивым посылом — хотят ли они срочно стать бабушками или по ком-то очень тоскуют. Нужен этот ребенок также, чтобы всецело встать на место ушедшего члена семьи.

Через замещающего ребенка родители облегчают свое горе от утраты, во всяком случае пытаются. Глядя на замещающего ребенка, родители видят в нем не его самого, а его старших брата или сестру, которые по какой-то причине не выжили.

Замещающий ребенок вынужден нести на себе бремя несбывшихся фантазий родителей о старшем брате или сестре: каким он/а мог бы стать, если бы вырос, как бы сложилась его жизнь, какие успехи бы у него были. Поскольку родители не могут смириться с потерей, они проецируют эти фантазии на замещающего ребенка, который теперь обязан соответствовать неадекватным по отношению к нему ожиданиям.

В результате на ребенка ложится неподъемная для детских плечиков задача: проживать чужую жизнь вместо своей собственной. Каким был тот, усопший ребенок? Кем он не стал? Почему он несправедливо и рано умер? Теперь замещающему ребенку надо стать тем, кто ушел, вместо того, чтобы быть собой.

В семейной системе замещающим детям нельзя быть собой, ведь родители дали им жизнь только для того, чтобы они стали тем ребенком (или членом семьи), чье место они занимают. Замещающий ребенок также носит в себе вопрос: любят ли меня за то, кто я или меня любят, потому что я на месте другого? Разумеется, ребенком этот вопрос не осознается, но живет он, неся в себе это сомнение и неуверенность в любви.

Есть более легкий, но от этого не менее травматичный вариант: ребенок замещает не умершего, но тяжело больного или ограниченного по здоровью брата или сестру. В этом случае маленькому человеку приходится оправдывать ожидания родителей и за себя, и за «того парня», одерживая в два раза больше побед и достижений. При этом удовлетворения эти успехи не доставляет ни ему самому, ни родителям, т.к. горе от того, что тот, другой ребенок не в состоянии сам стать кем-то, остается непроработанным, и таким образом огромная часть усилий замещающего ребенка тратится впустую.

Как бы то ни было, все дети рано или поздно вырастают. И когда вырастают замещающие дети, невероятно актуальным для них становится вопрос личной идентичности: кто я вообще? Почему у меня чувство, что я живу не свою жизнь? Почему у меня есть многое, но я не счастлив? Заслуживаю ли я любви просто своим фактом существования, а не тем, что пришел в этот мир вместо кого-то?

Замещающие дети испытывают огромное необъяснимое чувство вины. Они чувствуют себя виноватыми в потере своего старшего сиблинга, хотя, разумеется, они ни в чем не виноваты. Это чувство вины особенно сильно дает о себе знать в моменты, когда человек все же пытается найти свою личную идентичность, ведь он чувствует, что как будто предает и всю семью и того погибшего его члена, которого ему выпало замещать.

Замещающими детьми, например, были Винсент Ван Гог, Карл Юнг, а также Сальвадор Дали. Последний родился через 9 месяцев и 10 дней после того, как ушел его брат, что говорит о том, что он был зачат очень близко к дате кончины и у родителей вообще не было времени переработать травму потери. Родители были уверены, что является инкарнацией старшего брата. Вот что он писал о себе: «Родившись, я встал на место обожаемого покойника, которого продолжали любить через меня…Все мои последующие выходки были трагической константой моей жизни: я должен был доказать самому себе, что я являюсь не моим умершим братом, но собой – живым». Здесь можно и поразмышлять какую роль в его сюрреалитичном творчестве, будто бы соединяющим этот и тот мир, сыграла его позиция замещающего ребенка.

Несомненно, одной из главных задач замещающего ребенка является сепарация. Ему необходимо отсоединить себя от ожиданий родителей, каким он должен быть, то есть их фантазий каким мог бы стать другой ребенок, и найти для себя ответ на вопрос: кем он все же является. Как правило, для семьи этот процесс обретения человеком себя болезнен и проходит через сопротивление, потому что принять «нового» ребенка, значит, признать потерю «предыдущего» и наконец что-то сделать с непрожитым горем утраты.

По-настоящему жить замещающие дети начинают, когда понимают и принимают себя, делая шаг в сторону от чужой жизни — пусть и близкого им человека, но который уже ушел из жизни.
Это право на собственную жизнь является точкой отсчета в том, чтобы замещающие дети — хоть зачастую уже в очень взрослом возрасте — все же смогли почувствовать себя счастливыми.

Проверить подойдет ли вам или вашим знакомым онлайн терапия с Борисом. https://borisherzberg.com/consulting/psychology

Щютка-йумора, фотки лежат не оцифрованы где-то в альбомах, которые на чердаках, которые в проданных домах. Что, в целом, примерно равносильно неизобретению фотоаппаратов. Однако, флэшмоб сподвиг меня на мысль (в голове звучит голос Наташи, который говорит: Боря, ты зачем-то усложняешь). Итак. Очень здорово, когда нам удается сохранить связь со своим прошлым.  Через воспоминания, документы, фотографии, связи со старшим поколением и т.д. Это дает неразрывность жизни и чем больше таких ниточек тянется из прошлого в настоящее, тем целостней мы себя ощущаем. Однако, иногда происходят разрывы.

Разрывы могут быть событийными. Например война, которая ведет к эвакуации и человек перемещается в новую жизнь и новую реальность, зачастую потеряв то, что было. На психологическом уровне происходит разрыв. Жизнь делится на половину А, затем половину Б и очень сложно их соединить, т.к. помимо травматичного быстрого перехода из А в Б, Б очень отличается от А. Мозг не в состоянии соединить такие разные реальности и сказать, что это все ОДНА твоя жизнь.

Разрывы могут быть и внутренними. Их триггерят, несомненно, тоже какие-то внешние события, но мы эти внешние события можем или не помнить или не связывать с разрывом. События также могут быть не единичными, а сопутствующими. Например, вечные скандалы в доме и даже драки между родителями, и ребенок диссоциирует, чтобы защититься от этого и, уже будучи взрослым, теряет связь с тем периодом. Тогда получается, что жизнь человека — по его внутреннему ощущению — состоит из различных разрозненных кусочков, которые НЕ соединяются между собой. Есть отдельные периоды ДО Х лет, период с Y и до сейчас или период с Х до Y. Человек не присваивает себе период Х, как правило из-за его тяжести и травматичности, и потому что хочет его либо забыть, либо избавиться от него вообще.

Периоды, которые хочется забыть также нередко сопровождаются чувством стыда. Которым еще сопровождается насилие и бессилие. Стыд легче забыть, чем сохранять его в фокусе внимания. Поэтому в целом мочь посмотреть на свои фотографии в разные периоды жизни, не загибаясь от стыда и вспоминая, что было в тот период, говорит о здоровом отношении к себе.

Вообще же, мы целостны, когда можем присвоить себе все периоды своей жизни и сложить их в один таймлайн. СВОЙ собственный.

И, наоборот, чем больше разрозненных несоединенных периодов, тем небезопасней ощущает себя человек.

Поэтому когда я раньше ходил мимо мемориальных досок из серии «поэт Хрюшкин провел под этой стеной 2 недели теплым июлем 1914 г», я думал — а что поэт делал в остальное время?Что привело его к этому городу и к этому лету и что было после него? Но доска об этом молчит.

Лезть на чердак лень, пусть этот текст будет вместо фотки.

Часть 1

Очень интересно как за несколько дней быстро-быстро проходятся психологические фазы. В Израиле вообще все быстро.

Первый день войны — это день шока. Потому что в даже в привыкшему к обстрелам и взрывам Израилю, такого не было минимум полстолетия. Удивить Израиль насилием — это надо уметь.

На второй день — это фаза замирания. Вчера было ощущение, что страна просто застыла. Я выехал в магазин и люди сосредоточенно делали покупки. Было довольно тихо — обычно там орут, радостно приветствуя друг друга и ходят по-израильски зигзагами. В этот раз все тише и собранней.

На третий день пришла фаза гнева. Скажем так, ей предшествовала фаза отрешенности и разочарования, как выхода из оцепенения. Мысли, что все будет плохо, а когда закончится опять пойдет по кругу. Затем угрюмость — цифры потерь в телевизоре. И потом уже довольно активное раздражение и гнев. Причем последнее приходит, если хорошо отдохнуть, подозреваю что если не высыпаться и не есть, фаза шока затягивается.

При всем при этом я также наблюдаю за своей телесной реакцией и все так же спокойно соблюдаю режим интервального питания. Я думал — интересно не захочется ли мне на фоне стресса есть с утра до ночи, а потом с ночи до утра и оказывается нет. Война помогает собраться. Сейчас найду свой пост, который я писал в феврале 2022 и посмотрю, что из тех советов по психологическому совладанию с эмоциями совпадает и работает в нынешней ситуации. И еще интересно насколько за последние годы я привык работать в ситуации кризисов и неспокойствия. Постоянные перелеты, турбулентная личная жизнь, пандемия, непрекращающаяся война номер 1 — как ни прилечу, теракт, война номер 2. Понятно, что если б не моя личная терапия и профессиональная супервизия, я бы вряд ли выдержал такую нагрузку, но есть и другая сторона — кризисы, которые проходишь сам, очень обостряют понимание других людей и их трудностей и проблем.

Часть 2

Немножко инсайда и размышлений из нынешнего Израиля через призму простого обывателя.

У нас 11-й дней войны и самое психологически тяжелое в этот момент, что непонятно куда ситуация развернется дальше. Все ждут наземного вторжения в Газу и ответки, которая может последовать, а также возможных жертв среди наших солдат. Все говорят про ужасы по отношению к женщинам и детям, но солдаты вообще-то тоже люди. Ответка может быть в интенсификации обстрелов и вступлении Хизбаллы или Ирана в театр военных действий, но по одной недавней статье, то ли весенней, то ли летней(я потерял ссылку), где разыгрывался сценарий возможной большой войны, израильские аналитики прогнозировали, что будет все вместе сразу и наши заклятые друзья возьмут именно эффектом внезапности. То есть одновременно будет и вторжение с палестинских территорий с двух сторон, волнение внутри арабского сектора в самом Израиле, массированный обстрел ракетами дальнего радиуса из Ливана, возможно и баллистическими ракетами из самого Ирана. Таким образом Израиль был бы парализован на какое-то время и морально раздавлен. Судя по тому, что этого пока не случилось и весь Израиль уже стоит на ушах, нам очень и очень повезло. Это не отменяет масштаба трагедии по количеству жертв такого не было с Катастрофы и по жестокости современный Израиль такого не видел.

Если мое поколение знало что-то о Катастрофе из первых уст через поколения дедушек и бабушек, и я помню еще в 90-ые на улицах Израиля было немало людей с татуировками номеров в концлагерях, то наши дети получают эту информацию уже из книг, которые они не читают. Я спрашивал себя, что будут знать мои дети о трагедии нашего народа? Ответ пришел сам по себе, когда дочь сказала — папа, это Холокост и даже хуже.

Дети идут отдельной строкой. Из того, что я вижу детям сейчас чрезвычайно важно находиться в своем доме, спать на своих кроватях, играть в свои приставки и видеть своих родитей родителей (кто не на военных сборах, в других странах и т.д.). Начало войны совпало ровно с тем, как я навещал бывшую жену и бывших детей (ахаха, очень смешно пошутил) и должен был уезжать. Но на следующий день началось. Они смеются, что каждый раз, когда наступает звездос, я удобно оказываюсь с ними. И здесь лирическое отступление, которое я иногда отмечаю, разговаривая с людьми. Развод в браке, где есть дети — это не панацея. Разводиться на ненависти — контрпродуктивно. Вы никогда не знаете, когда и при каких обстоятельствах вам надо будет сотрудничать. Развод говорит о том, что отношения меняются. Это больше не отношения пары, но отношения родителей и все равно партнеров по ответственности за детей и решению финансовых, а также логистических вопросов. Как например вывозить детей или нет. И когда ситуация меняется каждый день, а то и час, лучше чтоб у вас был нормальный альянс. И поэтому, парадоксально, вы готовы к разводу, если вы понимаете как будете сохранять нормальные человеческие/партнерские/дружеские отношения в будущем.

Психологическое состояние людей тут можно было бы описать так: сначала был шок. Я с горькой иронией отметил, что когда первый раз увидел по телеку вооруженных хамасовцев на улицах Израиля, испытал то, что наверное испытал то, что х**л*, когда увидел пр*г*ж*нский марш на столицу. Думал написать пост про психоз — что это то, что постоянно чувствуют люди в психозе или с психотическим складом личности и про концепцию вторгающегося объекта, но лень.

Впрочем к народу. Потом была мобилизация от шока — он нас всех встряхнул. Многие стиснули зубы и сказали — никуда не сдвинемся и не убежим. На этом состоянии наступил гнев. Но тут важно не путать этот гнев с жестокостью и зверством, с которыми столкнулась наша страна. У нас никто никого не хочет крошить из мести. Страна хочет мира и хочет, чтобы рядом не было режима садистов. Кстати, все демонстрации с наклейками парашютистов в прогрессивных городах и странах меня не очень удивили. Я помню вторую интифаду. Меня скорее удивила поддержка многих страна. Те, кто вышли на про-х*масовские демонстрации и им сочувствующие могут прикоснуться к своему собственному садизму только опосредованно — через действия других людей.

Причем появилась легитимная категория людей — наших соседей, которым можно прибегать к сaдизму через борьбу с «колонизацией» и прочей лево-радикальной бурдой, стало быть садизму стало можно сочувствовать и тем самым прикасаться к этой своей внутренней части, без того, чтобы ощущать себя плохим человеком. Жалко старик Фрейд не может на все это посмотреть.

На данный момент мы в безопасности (насколько это сейчас возможно). Мы на юге, тут есть некоторые нюансы, но мы как и все наблюдаем, что будет дальше. Я понял, что пост можно растянуть еще настолько же, но я не хочу уходить в политический анализ. Думаю, что как мои собственные мысли в здесь и сейчас он достаточен.

Часть 3

Немножко вербализирую происходящее для себя и для тех, кто хочет послушать размышления из нынешнего Израиля.

Одна из вещей, которые универсально объединяют Израиль — это семья. В изральском обществе полно проблем и разногласий в поле каждодневного быта: агрессивные водители, шумные соседи, обманщики в сфере услуг, протискивающиеся без очереди люди и т.д. Однако, одна вещь, которая универсально объединяет всех — это семья и дети. Со средним количеством 2.7 детей на семью, все израильтяне более-менее проходят и затем сопровождают детей по проторенной дорожке: свадьба-роддом-садик-школа-армия-университет — rinse and repeat. Поэтому когда по телевизору показывают целую семью, убит*ю в кибуце вместе с детьми, причем не просто, а с пытками — практически каждый израильтянин узнает в ней себя и своих детей. И эти рассказы идут не прекращаясь.

В 19-20 веке, это можно было бы списать на элементарный — в огромных кавычках — погром. В 2020-х вдруг оказывается, что мы в хай-тек державе недалеко ушли от тихих улочек Кишинева 1900-х.

Несомненно, у евреев есть генетическая память гонений и систематического истребления, и хотя сейчас есть сильные государство и армия, картинки перед глазами не могут не задействовать травматические переживания на уровне всей страны. При этом, моя личная аналитическая часть, которая никогда не дремлет, смотрит за происходящим, и я прям внутри себя восхищен тому как люди зрело переваривают потери. Без обращения в садизм. Это и есть признак цивилизации. Да, тут грязно, жарко, шумно. Но в отличие от других мест, где так же грязно, жарко и шумно, тут нет культа смeрти. Поэтому этот народ всегда выживал и побеждал. Потому что сама жизнь всегда побеждает.

Я считаю, что у каждого народа и у человечества в целом есть путь, которые они проходят. Конец 20-ого, начало 21-ого века показали, что может быть мир и сотрудничество. И в этом отношении, Израиль может стать примером стремления к жизни. Но дорога к этому еще очень долга.

Часть 4

Травма просачивается внутрь многих из нас. Она приходит через маленькие вещи.

Например, я мониторю группы жилья в Тель-Авиве и в них периодически появляются объявления: мою соседку застрелили на фестивале в Реим, я не могу больше жить в этой квартире. Сдается.

Или — в квартире осталось 2 котика, хозяйка умерла в больнице, ищем куда пристроить.

Или, как это было в первые дни, когда соцсети заполонили видео из фестиваля — вот видео, где танцует несколько девушек, одна из них просто потрясающе красивая. Через несколько дней в ленте — нашли тело, застрeлена террoристами, соболезнуем семье.

Внутри Израиля от этого невозможно убежать, т.к. все находятся в одном сообщающемся сосуде. Снаружи Израиля, возможно, можно но когда вибрирует страна-прародитель иудео-христианской мысли, с ней вибрирует весь мир.

Что важно понимать, когда мы травмируемся?

Сохранять внутренний голос, который говорит: ты в травме, тебе тяжело, у тебя меньше терпения, больше страха, а иногда и ужаса, больше ярости. Именно этот голос помогает сохранить трезвое ядро личности, т.к. этот голос ему и принадлежит.

Второе, иметь какой-то ресурс поддержки. В Израиле, как ни странно, с этим может быть легче, чем снаружи, т.к. страна сейчас очень сплотилась. Раздавались критические голоса против тех, кто уезжал в начале войны, я с этим категорически не согласен. Если была возможность уехать, сохранить себя и быть в безопасности — прекрасно. Желание некоторых затащить всех под обстрелы напоминает стокгольмский синдром. В плане ресурса мне также было интересно смотреть на искреннюю реакцию интернета, особенно англоязычного — как много Израиль получал поддержки, когда хамас и ко (с) вторглись в киббуцы. Ровно через сутки включились боты с контр-пропагандой — столько заняло, чтобы сориентироваться — и я цокнул языком. Как говорил Владимир Ильич Ленин «Не верьте всему, что вы читаете в интернете.»

Травматизация, которая также проживается изнутри Израиля заключается в том, что большинству адекватных израильян абсолютно не хочется, чтобы погибали мирные люди на другой стороне из-за бомбежек. Я слышал запись разговора на арабском, где наш полицейский разговаривает, видимо, со скрытым агентом/информатором, который говорит, что не может эвакуироваться в южную часть Газы, т.к. хамас перегородил дорогу и стреляет в людей. Ужас и ловушка, в которой оказались люди там — неописуем.

Мы не знаем пока, что будет дальше и это тоже вносит значительный вклад в проживание травмы. Это тоже нужно понимать — неопределенность и опасность травмируют больше, чем опасность и определенность.

Такие промежуточные итоги.

Часть 5

Пока идет война, использую свой профессиональный опыт и навык саморефлексии, чтобы поделиться о психологическом проживании влияния войны на психику. Если вам это полезно сейчас, то хорошо. Если нет, дай бог, чтоб никогда не понадобилось.

Одно из очевидных спасений из неспокойной зоны является эвакуация или переезд. Впрочем, тут тоже много дискуссий на тему того, кто что считает неспокойным. Для кого-то, например, сам фон жизни в Израиле неспокоен настолько, чтобы эвакуироваться. Однако, для психики эвакуация зачастую не является ответом в проживании психологической травмы войны. Почему?

Человек переезжает в место, где о войне ни сном ни духом. Не бомбят, не взрывают, не стреляют, люди живут спокойной жизнью, ходят в кафе, жалуются на то, что на пончиках стало меньше глазури. У эвакуировавшегося происходит когнитивный диссонанс и расщепление психики. Во-первых ему кажется, что этим людям все равно, что в его стране уб*вают. Это задействует механизм «я никому не нужен». Во-вторых, поскольку другие люди не пережили и не разделяют его опыт, у него активизируется чувство одиночества и ощущение непонимания. Вдвойне в другой стране, где на это накладывается еще новая культура и язык. В-третьих, он начинает сомневаться в своем травматическом опыте — может и не было этого всего, что я пережил? Может драматизировал/а? Вот же за окном птички поют. Это мешает принятию и переработке своего травматического опыта. И наконец, в четвертых, обычная мирная жизнь на фоне опыта войны может очень удручать. Психика вновь расщепляет реальность на плохую и хорошую, где хорошей нельзя верить, т.к. ее могут разрушить (ведь было же уже так) и это вызывает море тревоги, а плохая преследует через гнев, ужас, стыд, т.к. ты-то ведь не выбирал свою прошлую реальность, она с тобой случилась.

Я думаю, что сложность проживания травмы вдалеке — это одна из причин, почему так много людей вернулось в Украину после того, как уехали. Годы и годы нам предстоит преодолевать последствия и коллективной и индивидуальной травмы. Поэтому, если она вас немного нагнала, даже если не случилась с вами напрямую, то это скорее хорошо, чем плохо. Это говорит о том, что вы не даете механизму вытеснения загнать ее внутрь и потом проявиться соматикой в теле или эмоциональным неврозом. Об этом всем можно и нужно потихоньку говорить и распаковывать.

Пусть не будет по-старому, но может быть по-другому и это тоже может быть хорошо.

Часть 6

Прошел 31 день с начала войны. Израиль оживает. Это можно сравнить с тем, как цветок распускается на твоих глазах и тянется к солнцу.

На дорогах вновь много машин. На стройках появились рабочие. В кафе очередь. Думаю, что следующим шагом будет возвращение полетов.

Там и сям падают ракеты, но это израильтян не пугает. Пока непонятно, что будет дальше с 240+ заложниками. Что сделают с х*мас*м, всем понятно, что разговаривать с ними бесполезно. Против нашего премьера и так выходили раз в неделю на демонстрации, Вместе с этим ощущение — прям на уровне народа — угрюмой силы воли и силы в целом, приправленной долей юмора и оптимизма. Огромный всплеск патриотизма. Мои старшие дети с гордостью говорят про армию. Младший соорудил такой реалистичный костюм х*мас*вского боевика, в котором иронично бегал по дому, что я до того, как громко и долго смеяться, чуть не обо**ался от страха. Не удивляйтесь — это способ справиться со стрессом. Многие израильские дети ни с того ни с сего вдруг воссоздают шум сирены воздушной обороны. Сидишь в кафе, слышишь эти уиууиу и собираешься подрываться и искать убежище, ан нет — ребенок рядом развлекается.

Я также размышляю про один маленький народ, который что бы не сделал, все равно получит дозу ненависти и критики. Я бы в это не поверил — ведь точно же можно что-то сделать, чтоб к тебе лучше относились! — если бы в детстве сам не столкнулся с антисемитизмом и уже во взрослом возрасте не осознал его нелогичность. В детстве ты-то считаешь, что точно в чем-то виноват. 6-летний. Родившийся не с фамилией Ивановов. С грустными глазами. Аще виноват далше некуда! В терапии мне это очень напоминает состояние клиентов (это очень частая история), которые в замешательстве считали в детстве, что чем лучше будут себя вести, тем родители будут больше их любить.  Но эта связка не работает. Да, в каждом народе есть такие неприятные представители, что самому хочется им вломить, но опять же — в каждом народе, и мы тут не отличаемся ничем. Я много размышляю сейчас про антисемитизм и о том, как он трансформируется со временем, но суть его остается. Однако, мне не хочется об этом писать и стимулировать политические дискуссии из серии, что лучше Самсунг или Айфон. Девиз Израиля, и это ощущается сейчас наиболее сильно — нас , а мы крепчаем. Как говорила Голда Меир Байдену, когда он приезжал в Израиль сенатором: не бойтесь, господин сенатор, сила Израиля в том, что нам некуда отступать.

Если не случится большого черного лебедя, то думаю это мой последний пост про войну и дальше буду писать под настроение и в обычном режиме про отношения, астрологию и психологию.

Всем мира, безопасности и спокойствия!

Представьте ситуацию, что бабушка растет в еврейском гетто. Атмосфера полной небезопасности, депортаций, анти-санитарии и т.д. Что с родителями и родственниками этого ребенка происходит и где они вообще?

Практически со 100% вероятностью можно предположить, что такой ребенок недополучает любви. Если ему (ей) повезло пережить войну, то проживание травмы происходит через поиск той материнской любви через ту материнскую фигуру, которую она не имела. И, к сожалению, очень часто такой фигурой становится ребенок, особенно девочка. Мать просто удочеряется к своему ребенку, инфантилизируется. Она ведет себя как беспомощная, ищет заботы у своего ребенка, обижается как хроническая трехлетка и вообще не принимает во внимание, что у ребенка есть своя жизнь. Ровно как трехлетка, который не понимает, что мама не только мама, но и взрослая, красивая, умная женщина, которая имеет интересы (и обязанности) помимо него. Всем привет, у нас зародилась травма поколений.

Ребенок, с которым так обращались тоже недополучает материнской любви и с высокой вероятностью удочерится уже к своей дочери. Также будет игнорировать ее интересы и будет — совершенно неосознанно — считать, что дочь для нее, должна заботиться о ней и быть ее мамой.

Это, в принципе довольно частая история у миллениалов, родители которых — это дети тех, кто застали Вторую Мировую и лишились любви и опоры.

Что происходит сейчас? С популяризацией терапии, мы все чаще видим, что нынешнее поколение рвет порочный круг нарциссической зависимости. Эти люди скрипят, но все же продираются сквозь голод одиночества и преодолевают соблазн использовать своих детей. Они принимают грустный факт, что недополучили любви, но не делегируют это другим, а только через эту грусть и скорбь чего-то обещанного, но не найденного смиряются, и все же находят для себя любовь другую, уже взрослую, во взрослых парных отношениях.

Присоединяйтесь к психологической онлайн группе, в которой можно работать с запросами в теме отношений (границы, одиночество, близость, семья, свобода), со снами (через них тому, что сообщает нам бессознательное) и с регуляцией негативных эмоций.

После вьетнамской войны в Америке было огромное количество ветеранов с ПТСР. Проблему их выздоровления усуглубляло то, что эта война считалась многими постыдной и открытое анти-военное движение мешало интеграции бывших солдат. Одним из аспектов работы с ПТСР является как раз создание среды принятия, на основе которой человек мог бы интегрировать свой болезненный опыт и переработать состояние постоянной опасности в доверие к миру. Понятно, что сложно доверять миру, когда общество тебя отвергает или когда у тебя никого нет.

В психотравме человек тоже избегает возможных ретравмирующих событий, но делает это бессознательно. В данном случае человек далеко не всегда знает, что явилось травмой. В отличие от ПТСР, его травмирующий опыт не рядом, а закопан под слоями множественных иных, иногда отвлекающих, иногда компенсирующих воспоминаний и долгих лет. Но принцип очень похож: человек бессознательно избегает очень многих вещей (событий, людей), которые ассоциируются у него с травмой. Следовательно, в зависимости от серьезности травмы, глубина жизненного опыта такого человека может быть очень ограничена и обеднена, просто потому что он не пойдет туда, куда ему «опасно», но осознавать он этого не будет или будет лишь отдаленно. Работа с травмой такого типа состоит из отгоревывания того, что уже произошло и интеграции этого в общий жизненный опыт человека вместе переработкой чувств, которые сопровождали или сопровождают последствие травмы: гнева, вины, стыда и т.д.

В обоих случаях важно, чтобы у человека было безопасное пространство. Речь идет и о внешнем пространстве таком как поддерживающая семейная/социальная/дружеская среда, также как и терапевтическая, но также и о пространстве внутреннем. Поскольку травма характеризуется потерей внутренней безопасности, одним из важных опор в ее преодолении является создание чувства внутренней безопасности. Чем устойчивей оно будет, тем устойчивей на нем можно развивать свою устойчивую внутреннюю часть, которая на каком-то этапе окажется сильнее травмы и сможет ее «поглотить», интегрировать и не исчезнуть самой.

Борис Герцберг